– Мой двоюродный брат – доктор, хирург. Он поможет. Там должна быть бумажка с телефонными номерами, видишь? Джейкоб Раймер, это он. Позвони ему.

– Позвоню, – сказала Кайла, направляясь к телефону, – но…

Уоркентин учащённо дышал, судорожно втягивая в себя воздух, и сгорбился, явно страдая от боли.

– О боже, – сказал он. – О боже. О боже.

– …но, сэр, что мы будем делать с трупом?

– Нам… чёрт, гадство, дерьмище… нам… нам нужно от него избавиться.

– Что? – воскликнула Кайла.

– Мы должны его уничтожить. Никто не должен знать.

Кайла ощутила, как в ней вспухает волна былого возбуждения. Резать соседских кошек и собак было здорово, но это – это будет куда как лучше! Такая разрядка, такая восхитительная разрядка!

– Я с вами, – сказала она.

Наши дни

Я был готов – пусть и не всецело – к тому, что в моём прошлом было что-то травматичное, однако в самом деле что может шокировать более, чем удар ножом в сердце: перикард разрезан, левая пазуха вскрыта, жизнь вытекает из меня струёй? Бывает ли большее потрясение, чем лежать на обледенелом тротуаре холодной зимней ночью? Понятно, что, когда ты настолько близок к смерти, никакой пережитый ранее ужас уже не может быть хуже.

Но нет. Мне приходилось снова и снова повторять себе, что ничего этого не было. То, что я только что вспомнил, – вот это была реальность. И «едва не быть убитым» бледнело перед «убить самому».

– Но почему я не помню, как это делал? – спросил я, глядя на Намбутири с крутящегося кресла.

– Ну, – ответил он, приподнимая свою комби-бровь, – если перейти в область догадок, то я бы сказал, это из-за того, что вы не спали, перед тем как Уоркентин погрузил вас в кому во второй и третий разы. Ведь как раз во время сна дневные впечатления сортируются, и наиболее яркие из них кодируются для длительного хранения.

– Но люди, которым делают хирургическую операцию, помнят и как им давали наркоз, и как они позже пришли в себя.

– Верно. Но у вас также паралимбические повреждения. Я не удивлюсь, если окажется, что вербальной памяти требуется некоторое время, чтобы снова начать работать как следует. Подозреваю, что если мы перейдём к зондированию вашего вербального индекса, то обнаружим, что вы немедленно начали конфабулировать события, чтобы заполнить ваш тёмный период. Так же как природа не терпит пустоты, разум хочет непрерывной цепи событий – даже если ему приходится их придумывать.

– Гммм. И… хммм.

– Да?

– Мне много лет снится один и тот же кошмар: чудовище, которое мне необходимо уничтожить, и я держу факел, но с застывшим, словно замороженным, пламенем. Это наверняка та сломанная бейсбольная бита.

– А, то есть вы всё-таки частично закодировали случившееся в тот короткий промежуток.

– Надо же, как повезло, – тихо сказал я. И затем поднялся и направился к двери.

– Куда вы? – спросил Намбутири.

– Повидаться с Менно Уоркентином.

Когда я вышел из лифта, Менно ждал у входа в свою квартиру; Пакс сидела у его ног.

– Падаван, – сказал он, отступая в сторону, чтобы дать мне пройти.

Просторная гостиная с её серебристо-голубой мебелью не изменилась с тех пор, как я последний раз приходил сюда. Менно прошёл меж двух тотемных столбов на кухню. Пакс послушно проследовала за ним; я видел, что собака идёт впереди на незнакомой территории, но она понимала, что в собственном доме Менно не нуждается в поводыре.

– Кофе? – спросил он из кухни. – Чай?

– Ничего не надо, – ответил я.

Он снова появился в гостиной с красной кофейной кружкой.

Я уселся на диван.

– Ты знаешь Бхавеша Намбутири?

– Профессор психологии из Университета Виннипега? Встречались раз или два.

– Он помогал мне восстановить воспоминания из тёмного периода.

Долгая пауза; даже Пакс повернула голову к хозяину.

– Вот как, – сказал Менно. – И?

– Я знаю, что случилось с Домиником. И что я сделал с тобой.

– Так давно, – сказал Менно. – В другой жизни.

– Как так получилось, что не было никаких последствий? Полицейского расследования?

Менно сел напротив меня.

– Кто-то помог мне избавиться от тела.

– Кто?

– Я не знаю. Я её ни разу не видел. Потом я пытался её отследить, но не смог. Она взяла наличные и мои карточки – видимо, сильно на это потратилась. Однако больше я о ней не слышал.

– И никто не задавал вопросов о Доминике? О том, что с ним случилось?

– Он довольно много болтал о своём сотрудничестве с американским Минобороны, так что я всем сказал, что он уехал в Вашингтон и получил там работу. Это звучало правдоподобно, и никто в моих словах не усомнился. И само Минобороны было счастливо помочь мне замять дело – нацбезопасность, и всё такое. Думаю, они до сих пор обналичивают его пенсионные чеки из университета. – Менно приподнял плечи. – Всё выглядело так, будто он и не умирал.

– Но он умер. И… и это я его убил.

– Это да.

– Я убил человека… жестоко и хладнокровно. Ты меннонит, пацифист. Как ты мог смотреть на меня после этого?

– В этом-то вся прелесть, – тихо ответил Менно. – Мне не нужно было смотреть.

Вспышка памяти: мои пальцы вдавливаются в лицо Менно. Я яростно затряс головой, но не нашёл подходящих слов.

Менно пожал плечами:

– Я был зол. Взбешён. Но девятнадцать лет – долгий срок.

– И всё же это, должно быть, ужасно – работать бок о бок со мной всё это время.

Он ответил не сразу. Возможно, моргал за своими очками.

– Джим, я – та причина, по которой ты работаешь в Университете Манитобы.

– Я знаю, но…

– Нет, ты не понимаешь. Я – причина. Я тогда был главой департамента, помнишь? Ты подал заявление на должность преподавателя в три других вуза. Сделать несколько звонков, попросить кое-кого об ответных любезностях, выкрутить руки декану, чтобы он обеспечил тебе лёгкую дорогу к пожизненному контракту, и… – Он снова пожал плечами: – В общем, имена почти все те же, что и во времена твоей юности. – И он фальшиво напел финальные слова музыкальной заставки старого телесериала: «С возвращеньем, с возвращеньем, с возвращеньем…»[1447]

– Господи, – сказал я. – Держи друзей близко, а врагов – ещё ближе?

– Ты не враг мне. Ты мой…

– Подопытный? – подсказал я, начиная наконец догадываться.

– Те долгие разговоры в моём офисе, пусть я и перестал их записывать, всегда были… Мне было интересно, что случилось с тобой и как ты практически из ничего построил связную историю для заполнения тёмного периода.

– И всё-таки, после того, что я сделал, почему ты сохранил это в секрете? Почему ты не сдал меня полиции?

Седые брови Менно приподнялись над оправой очков, и он развёл руками:

– Как я мог это сделать? Представляешь, что началось бы, если бы хоть часть этого стала достоянием гласности? Милгрэм и Зимбардо – это был Дикий Запад до внедрения информированного согласия; собственно, из-за них правила информированного согласия и были внедрены во всех университетах мира. Даже с пожизненным контрактом моя карьера была бы поставлена под вопрос из-за вопиющего нарушения этических рекомендаций, да и работа всего департамента оказалась бы под угрозой. У университета могли отозвать сертификат Американо-канадской психологической ассоциации. К тому же – ты не знаешь, насколько большая это проблема, но для меннонита она огромна, – работать на вооружённые силы? Я больше не смог бы показаться в своей церкви. Плюс, Господи Всемогущий, юридические последствия! Если бы ты решил подать в суд или выдвинуть уголовное обвинение за потерянные шесть месяцев или повреждения мозга, которые я тебе нанёс лазерами, меня бы вышвырнули на улицу, или посадили в тюрьму, или то и другое вместе. То же самое, если бы в суд подала семья Тревиса Гурона: мальчик пролежал в коме почти двадцать лет – по моей вине.