Каспер кашлянул в кулак. Генерал повернулся к сыну.

- Феликс.

Мальчик слез с кобылы, подошёл и поклонился так, как кланяются на уроке танцев, с отвращением к партнёрше.

- Сударыня. Позвольте выразить вам признательность за спасение моей сестры. Ваш поступок был чрезвычайно эксцентричен. Особенно для особы вашего возраста и положения.

Каспер закашлялся сильнее. Генерал закрыл глаза.

- Спасибо, Феликс, - сказала я. - Особа моего возраста очень тронута.

Лучше бы он молчал. Это было написано на лице у всех троих, включая самого Феликса.

- Мне нужно поговорить с вами, - сказал генерал. - По делу.

Я провела его на кухню. Дуня при виде генерала вскочила, сделала что-то среднее между поклоном и прыжком и вылетела в сени. Пирог, наоборот, не шелохнулся: он спал у печи кверху пузом и делал вид, что генералов не бывает. Генерал сел к столу. Ногу он вытянул и поставил трость рядом, на неё и не взглянув. На стол положил сложенный лист бумаги и придавил его ладонью.

- Я хочу купить Тиховодье, - сказал он. - Девятьсот крон. Сразу, золотом. Стряпчий в Мшанце оформит бумаги за день.

Я налила ему брусничной воды и села напротив. Не торопилась. Он, судя по всему, привык, что после слова «золотом» люди торопятся.

- Зачем вам моя земля, генерал?

- Она мне не нужна. Она никому не нужна. Земля проклятая, вы сами видели. Туманы, лихорадка. Дети болеют, люди пропадают. Это не место для вас.

- А для кого место?

- Уезжайте, - сказал он, как будто не слышал. - Здесь опасно. Вы не представляете насколько. На девятьсот крон можно купить дом в любом уездном городе и жить спокойно.

- Значит, земля ничего не стоит?

- Ничего, - сказал он. И это слово далось ему тяжелее, чем тогда, на болоте, «благодарю».

Я сходила в комнату, достала из шкатулки копию из Печатной палаты и положила перед ним. Ткнула пальцем в строчку.

- «Тиховодье, с угодьями. Оценка по реестру: триста крон». Это ваша Палата, генерал, не моя. Триста. Вы предлагаете втрое.

- Я предлагаю щедро.

- Вы предлагаете девятьсот крон за землю, которая, по вашим же словам, ничего не стоит. Генерал, я всю жизнь считала себестоимость. Так не торгуются. Так прячут.

Он посмотрел на меня. Взгляд у него был серый и прямой, и на секунду в нём что-то сдвинулось, как сдвигается камень под ломом. Баронесса Ленгард считала себестоимость. Ну здрасьте.

- Вела дом барона Ленгарда, - добавила я ровно. - Там тоже всё прятали. Чаще всего счета.

- Сударыня, - сказал он медленно. - Я не могу объяснить вам всего. Но поверьте мне. Здесь опасно.

- Я уже слышала. И про туманы, и про детей. Вы это говорите третий раз, генерал, и каждый раз одинаково, как по бумажке. Когда человек мне трижды говорит одно и то же и не отвечает на вопрос, я обычно иду проверять склад.

- Вы не понимаете.

- Нет. И вы мне помогать не хотите. Тогда давайте так. - Я встала. - Я благодарна вам за заботу. Правда благодарна, без шуток. Но Тиховодье не продаётся. Ни за девятьсот, ни за тысячу. Ни сегодня, ни весной. Всего хорошего.

Он сидел ещё секунду. Потом поднялся, опираясь на трость, и коротко кивнул. Так кивал наш приёмщик, когда партию не брал, но и не браковал: вернётся, мол, на доработку.

- Всего хорошего, сударыня Ленгард.

Я проводила их до ворот. Генерал шёл впереди и не оглядывался. У калитки Каспер придержал ему стремя и спросил вполголоса, как спрашивают по привычке:

- Вы ничего не забыли, ваше превосходительство?

- Нет, - сказал генерал и сел в седло.

Каспер на секунду задержался, отыскал глазами Дуню, которая подглядывала из-за угла сеней, и подмигнул ей. Дуня, не меняясь в лице, показала ему кулак. Хороший такой, крестьянский, с веснушками. Каспер прижал руку к сердцу, будто его ранили, и пошёл к коню, очень счастливый.

Феликс отстал от отца. У самой калитки он поравнялся со мной и, не глядя, прошипел сквозь зубы:

- Не надейтесь. В пансион мы не поедем.

И пошёл к своей кобыле, прямой, как его отец.

- В какой пансион? - спросила я ему в спину. Он не обернулся.

Я вернулась на кухню и села. Дуня сунулась было с вопросами, увидела моё лицо и ушла обратно к клюкве. Пирог открыл один глаз.

Если земля ничего не стоит, за неё не дают девятьсот. Если за неё дают девятьсот и уговаривают уехать, значит, она стоит больше. Намного больше, раз генерал готов платить втрое и врать в глаза. Что здесь есть? Мох, клюква, кислые яблоки, туман с запахом хлорки. Ещё Око, озеро без дна, о котором рассказывал Мокей. Где оно точно, я даже не знала.

Я подняла глаза. На столе, там, где сидел генерал, лежал сложенный лист. Тот самый, который он придавливал ладонью. «Вы ничего не забыли?» - «Нет». Человек, который с одного взгляда ставит чужой дом в смету, бумаг на чужих столах не забывает. Это я поняла сразу, а что с этим делать, не поняла.

Я развернула. Это был лист карты, один из двух, судя по обрезу и пометке в углу, тот, где Око. Начерчено от руки, мелко и аккуратно: гать, гривы, острова, окна с цифрами глубины. Красной линией обведена граница Тиховодья. Я узнала протоку, сад, дом, отмеченный крохотным квадратиком. Граница шла от дома дальше, через мох, вглубь, гораздо дальше, чем я думала.

А внутри неё, почти посередине, чёрным пятном лежало Око, обведённое чернилами дважды.

Сердце болота было моим.

Двадцать девятого Клюквенника зарядил дождь. Ефим посмотрел на небо, на ольху, на то, как Буланка стоит задом к ветру, и сказал, что это на неделю.

Под дождём болото пьёт. Мох набухает, темнеет, кочки оседают, и вся Хлябь за окном лежала тёмная и сытая. Крыша за ночь нашла себе четвёртое место. Я поставила туда супницу.

Раз уж из дома не выйти, я решила составить список дел. На фабрике я начинала с этого каждый понедельник, и половина цеха меня за это тихо ненавидела. Села к столу, взяла книжечку Весты и серебряный карандаш.

Рука вывела: «Дронка на крышу, узнать цену». Буквы были такие красивые, что их хотелось вставить в рамку. Имелась в виду дранка, тонкие дощечки для кровли. Слово было неправильное, это я чувствовала, но как правильно, не знала ни я, ни рука.

- Дуня, - позвала я. - Дранка через «о» или через «а»?

Дуня сидела у печи и перебирала клюкву. Она подняла голову, посмотрела на мою книжечку издали и захихикала в кулак.

- Через «а», барыня. Это ж все знают.

- Все знают, - проворчала я и исправила. - Двадцать лет писала служебные записки, а тут дранку не осилю.

Дуня захихикала опять, и в этом хихиканье было что-то нервное. Я решила, что она смеётся над барыней, которая не умеет писать, и не обиделась. Есть над чем.

Список вышел такой: дранка, банки или горшки под ягоду, бумага на кульки, ещё клюквы, узнать про работниц в Рогозье, узнать про Око. Последний пункт я написала мелко, как будто кто-то мог подсмотреть. А сверху, крупно и с нажимом: «К осени доход. Иначе комиссия». До комиссии оставался без малого год.

Ниже я свела расходы: крыльцо, Дуня, медный котёл под ягоду, без которого в чугунке много не наваришь, дранка. Складывать не стала. В шкатулке после сапог и так было видно дно.

Бумаги на кульки не было. Счётные книги Ленгардов кончились на прошлой партии, и я полезла в вельмонтский сундук за чем-нибудь ненужным. Под бельём, под тремя ночными рубашками с вышитыми монограммами, на самом дне лежала тетрадь. Толстая, в вишнёвом сафьяне, с медной застёжкой. Застёжка открылась сама, стоило её тронуть.

Это был дневник Весты.

Я понимала, что читать чужие дневники нехорошо. Мама за такое драла уши. Но я жила в теле этой женщины, носила её платья и спала в её постели, и ничего про неё не знала, кроме того, что муж её променял на беременную вдову. Я села на сундук и открыла.

Первые страницы были старые, чернила выцвели до рыжего. Стихи, по-мшански. Буквы я различала, слова ускользали, как песня на чужом языке, которую помнишь по мелодии. Между стихами шли вышивальные узоры, нарисованные тонким пером по клеточкам: цапля на одной ноге, прялка. Красивые. Веста умела то, чего не умела я: сидеть тихо и делать красиво. Дальше шли записи по-кадаренски, на общем языке королевства, короткие, с датами.