Седой увидел девочку у меня на руках и остановился.

- Отпустите ребёнка.

Сказано было так, как говорят «огонь». Я села поудобнее на кочке, чтобы не уронить девочку, и подняла на него глаза.

- Если я её сейчас отпущу, она пойдёт обратно в окно. А я второй раз за ней не полезу, у меня колени. Возьмите сами, раз пришли.

Молодой человек в мундире вдруг очень заинтересовался своим воротником и уткнулся в него носом. Плечи у него подрагивали.

- Вы знаете, с кем говорите, сударыня?

- С человеком, у которого ребёнок по ночам гуляет босиком по чужому болоту. Больше пока ничего не знаю.

Он помолчал. Потом подошёл, переложил трость в левую руку и забрал у меня девочку. Я заметила его пальцы: белые, восковые, как будто он час держал их в снегу. А ночь была тёплая, я в мокром платье ещё не замёрзла. Девочку он взял осторожно, двумя руками, как стеклянную, и прижал к себе так, что её босые ступни утонули в его мундире.

Руки у меня остались пустые. Даша в девять лет засыпала в электричке с дачи у меня на коленях, и до дома я несла её на руках, а она не просыпалась, только сопела в шею. Я сунула руки под шаль.

- Благодарю вас, - сказал он, глядя мимо меня. - Маттиас Бреннер. Ваш сосед, Ольшаны. Это моя дочь Лотта.

- Веста Ленгард, - сказала я и попыталась встать. Колено не разогнулось с первого раза. - Третий день как ваша соседка.

Он кивнул и больше на меня не смотрел. Смотрел на Лотту. Лотта смотрела в камыш, где прятались огоньки.

- Каспер, проводи сударыню до дома. Она мокрая.

- Так точно.

Каспер подал мне руку. Он был молод, румян, с усиками, которые ему не шли, и заговорил, едва мы отошли на два шага:

- Вы не сердитесь на его превосходительство. Он так со всеми. И вы... - Он оглянулся и понизил голос. - Она ведь у вас не кричала? Лотта со взрослыми не говорит, совсем. С тех пор как мать умерла. Ни слова. А с вами сидела тихо.

- Я тут ни при чём, - сказала я. - Это огоньки.

Каспер посмотрел на меня странно и ничего не ответил.

У крыльца стоял Ефим с фонарём. Он услышал собак. Поднял фонарь, чтобы разглядеть гостей, и свет упал генералу на лицо. Ефим замер. Потом медленно опустил фонарь, так, что свет лёг на землю, и не сказал ни слова. Даже «барыня» не сказал.

Генерал прошёл мимо него к калитке, не оглянувшись. Я стояла на крыльце, мокрая по пояс, с тиной в волосах, и почему-то злилась на то, что мне хочется посмотреть ему вслед.

- Тиховодская, - сказала я себе под нос. - Не Ленгард.

Девичья фамилия Весты была по этой земле. Ленгардом я представилась ему по привычке чужой руки, и хватит. От Ленгарда у меня остался горшок с гербом.

У калитки он остановился и повернул голову через плечо.

- Завтра я к вам заеду, сударыня. По делу.

От Тиховодья до Ольшан две версты через ольховник. Тропа шла по гриве, справа сухо, слева вода. Днём я проходил её за полчаса. С Лоттой на руках и с тростью под мышкой шёл почти час.

Колено напомнило о себе на первой же сотне шагов. Правое, раненное на перевале. В сырость оно ныло ровно, от шага к шагу. Пальцы не слушались. Это было моё собственное дело, жаловаться не на кого.

Когда я выбежал к протоке и увидел в камышах белую рубашку, я сделал то, чему меня учили двадцать лет. Опустил ладонь к земле и толкнул дар вниз, чтобы мох под ней затвердел. На суглинке я так держал мост под обозом. На граните останавливал оползень. Здесь торф ответил глухо: что-то шевельнулось внизу, далеко, и затихло. Земля, которая не держит. Из меня ушло тепло на полдня, а мох остался мхом.

Девочку вытащили без меня.

Лотта уснула у меня на плече ещё в ольховнике. Ноги у неё были ледяные, я завернул их в полу мундира. Весила она меньше, чем походный ранец. Когда ей было три, она так же засыпала у Ады на руках, и Ада говорила, что у неё во сне лицо командира, который всё решил.

Берта ждала на крыльце в чепце и с лампой. Увидела, всплеснула руками, забрала Лотту и унесла наверх, на ходу причитая про ноги, рубашку и про то, что в доме нет ни одного мужчины, который бы запирал двери. Двери в доме запирал я. Лотта их отпирала.

Феликс стоял в дверях своей комнаты в одном сапоге. Очки на носу, волосы торчком. Не спал, значит.

- Опять? Может, уже запрёшь её?

- Иди спать.

Он закрыл дверь. Не хлопнул, закрыл аккуратно. Это у него хуже.

На кухне я сел к печи, снял перчатки и положил руки на тёплые изразцы. Пальцы были белые до второй фаланги. Через четверть часа они пошли красными пятнами и заныли. Берта спустилась, поставила передо мной кружку горячего взвара, ломоть хлеба и солонку.

- Опять руками в землю лезли, - сказала она. Не спросила.

- Немного.

- Немного. - Она посмотрела на мои пальцы. - Госпожа Ада, упокой её душу, говорила, что вы однажды до сердца себе выстудите. А я говорю, там уже и выстуживать нечего.

- Спасибо, Берта.

- Ешьте. Соль не жалейте.

Я посолил хлеб и съел. Всё как обычно. Дар у кого земляной, у кого водяной, у кого огненный, у Бреннеров издавна земля и огонь. Мой земляной брал тепло, мшане зовут это выстудом, а хлеб и соль возвращали его, медленно. Моя мать говорила, что солдат без соли не солдат.

Я думал о женщине на кочке.

Она лежала на мху плашмя. Руки и ноги врозь, жердь вперёд, к девочке ползла, а не бежала. Как сапёр. Так учили наших, тех, кто идёт по болоту первым и потом возвращается. Один из десяти столичных офицеров не знает, что на зыбуне надо лечь. Столичная баронесса знать этого не может вообще.

А она знала. И сидела потом на кочке, мокрая до пояса, и держала мою дочь так, как держат своего ребёнка, крепко и бережно. И сказала мне, что у неё колени.

Я спросил, знает ли она, с кем говорит. Вопрос был лишний: она не знала, и это ей не мешало. Каспер прятал лицо в воротник. Это я тоже видел.

Когда мы бежали через сад, я видел издали: у неё на плечах сидели огоньки. Потом они снялись и ушли в камыш. Я решил, что мне показалось от усталости.

Я пошёл в кабинет. Сна не было.

Над столом висел гербарий Ады. Три рамы под стеклом: багульник, росянка, болотный мирт, пушица, клюквенный цвет, мох трёх цветов. Под каждым листом подпись её круглым почерком и дата. Ада ходила по краю Хляби с папкой и ножницами, смеялась, что болото у нас под окном лучше любого ботанического сада. Я купил Ольшаны, потому что ей здесь нравилось. Так я говорил себе тогда.

Я развернул карту. Хлябь на ней занимала два листа. Я чертил её сам, два года до войны и весь этот год после, по промерам, по рассказам рогозских мужиков, которые знают больше любого землемера. Гать, гривы, острова, окна с глубиной. В середине Око, чёрное пятно, обведённое кольцом дубов. И граница Тиховодья, которую я обвёл красным ещё летом. Всё это на юго-западном листе. Око внутри границы. Не рядом. Внутри.

Под картой лежала записка, пришедшая вечером с почтой. Я прочитал её второй раз.

«Светлоторф» подал в Земельную комиссию прошение о тиховодских землях. Комиссия двадцать первого дело рассмотрела и отложила: за три дня до заседания поместье перешло к новой владелице, а новому владельцу по закону дают год. Пересмотр на следующем осеннем заседании. Если к тому дню земля останется пустой, без дохода, её запишут негодной и отдадут короне. А корона отдаст тем, кто просил.

Три дня. Развод был восемнадцатого Клюквенника, в начале осени, когда на Хляби поспевает клюква. Совпадений такого размера я не встречал ни на одной войне. На войне за таким совпадением обычно стоит чей-то штаб. Кто-то отдал ей землю ровно на год, как дают верёвку.

У меня был год. У неё тоже. Она об этом не знала.

Перед рассветом я пошёл к краю Хляби. Ходил каждую ночь с тех пор, как вернулся с войны. Берта думала, что я не сплю от колена. Феликс думал, что от тоски. Оба отчасти правы.

На краю, где ольха переходила в мох, стояли мои мерные колья. Тонкие ольховые колышки, по одному на каждую ночь, когда я что-то замечал. Мох вокруг Ока седел. Пятнами: был зелёный и рыжий, стал белёсый, мёртвый, хрустел под сапогом, как бумага. Вчерашний кол стоял на краю седины. Сегодня седина ушла дальше на шаг. Я вбил новый и посчитал. За лето сорок шагов. За последние две недели двенадцать.