Я вспомнила галерею Печатной палаты и живот под шёлковым платьем. Роберт не стал ждать ни дня. Это я тоже убрала на полку, где у меня лежала книга обид.

Ночевать Флора оставила меня у себя, в каморке над лавкой, где пахло корицей и мышами. Ефим лёг на телеге во дворе: под крышей, сказал, душно. Я лежала и считала. К утру обоз встанет на заставе, к обеду коробки будут на этих полках, через месяц у меня будет десять крон. Я впервые за два месяца позволила себе посчитать что-то хорошее. За стеной, у часовщика, тикали чужие часы, много, вразнобой.

Утром колокольчик над дверью дёрнули так, что он едва не оторвался. Влетел Флорин посыльный Тимка, без шапки, красный от бега.

- Хозяйка! Обоз из Мшанца стоит на заставе. Гильдия арестовала товар. Говорят, на нём сахар без патента.

Застава у Вельмонта: шлагбаум, будка, очередь из телег и человек с печатью, который никуда не торопится. Наш обоз стоял на обочине. Мои сто коробок, перевязанные бечёвкой, лежали на последней телеге, и на каждой пачке темнела сургучная гильдейская печать с колосом сахарного тростника.

Рядом стояли молчаливый пристав в синем мундире и Тобиас Крамм, приказчик гильдии из Мшанца. Крамм прискакал за обозом верхом в тот же день и выглядел так, будто ему за это заплатили сдельно.

- Товар задержан по жалобе Сахарной гильдии, - сказал Крамм, не глядя на меня. - До решения мастера.

- Какого мастера?

- Вон того, - сказал он и улыбнулся впервые за всё наше знакомство.

К шлагбауму подкатила карета с гербом в виде сахарной головы. Из неё долго и осторожно выбирался толстый человек в лисьей шубе. Густав Рекер, глава Сахарной гильдии. Лицо у него было доброе, щёки розовые, а глаза считали мои коробки быстрее, чем я.

- Сударыня, - сказал он ласково, как врач перед уколом. - Вы, говорят, продаёте в столице сладкое. Сладкое без сахара не бывает, это вам любой ребёнок скажет. А сахар без патента бывает только в тюрьме.

Вокруг уже собирались зеваки. Возчики, торговка пирогами, двое мальчишек на заборе. Флора приехала со мной в наёмной коляске и теперь стояла за моим плечом и сопела.

- Проверяйте, - сказала я. - Пусть печатник заставы проверит. При людях.

- Проверка займёт неделю, - сказал Рекер. - Пастила за неделю на холоде, сударыня, превратится в подмётку.

- Не превратится. И неделя не нужна. Мне нужен котелок, огонь и час с небольшим.

Ефим молча пошёл к телеге. Пить он бросил четвёртого Листопада и с тех пор жевал корень сластёны, как другие жуют табак. Мешок с корнями всегда лежал у него под сиденьем. Я его за это ругала. Теперь была готова расцеловать.

Котелок одолжила торговка пирогами, за обещание коробки. Костёр развели прямо у будки, на камнях. Я чистила корни ножом, белые, хрусткие, как репа, резала кружками и бросала в воду. Толпа росла. Кто-то принёс табурет для Флоры.

Печатник заставы, сухой старик по фамилии Оттмар, вышел из будки с медной пластиной патентной печати и встал рядом, грея руки над моим костром. Ему, кажется, впервые за год было интересно на работе.

- Что это у вас, сударыня?

- Корень сластёны. Мшане его в голодные годы жуют. Вывариваю, процеживаю, увариваю до густого. Сахара в нём нет. Есть сладость, а это разные вещи.

- Разве?

- Мёд тоже сладкий, - сказала я. - Мёд в патент не входит.

Рекер стоял у кареты, держа руки на животе, и улыбался. Крамм не улыбался. Он смотрел на костёр так, будто хотел наступить на него сапогом.

Через час вода в котелке пожелтела и загустела. Я снимала пену и дула на пальцы. Пахло печёной репой и чуть-чуть мёдом. Мама в санатории так варила сгущёнку в банке, и вся кухня ждала, взорвётся или нет. Здесь ждала вся застава.

Когда патока потянулась с ложки светлой нитью, я сняла котелок с огня.

- Пожалуйста, - сказала я Оттмару. - И коробку возьмите любую. Сверху, снизу, сами выберите.

Он выбрал из середины. Сломал гильдейский сургуч, достал полоску клюквенной пастилы, положил на ладонь. Другую ладонь окунул в патоку. Потом приложил к обоим медную пластину и закрыл глаза.

Пластина осталась тёмной. Ни искры.

- Сахара нет, - сказал Оттмар громко, чтобы слышали у забора. - Корень. Под сладкий патент не подпадает.

И на сотне коробок разом погасли гильдейские печати. Сургучные колосья побурели и осыпались. Толпа ахнула. Торговка пирогами прижала мой котелок к груди, как младенца.

Флора поднялась с табурета и подошла к Рекеру вплотную.

- Тридцать лет, Густав, - сказала она. - Тридцать лет я этого ждала. Можно я ещё постою, посмотрю на твоё лицо?

Мальчишки на заборе засвистели.

Рекер не перестал улыбаться. Он подошёл ко мне, осторожно, чтобы не испачкать шубу золой, и сказал тихо, почти по-отечески:

- Поздравляю, сударыня. Мне теперь в казначействе объяснять, отчего гильдейская печать гаснет от репы. Там не любят таких объяснений. В следующий раз так не повезёт.

Он сел в карету и уехал. Крамм постоял ещё минуту. Сургуч на коробки он ставил своей рукой, и теперь его колосья лежали в грязи при всей заставе. Хозяин улыбался, а этот смотрел на меня так, что я запомнила лицо, как запоминают поставщика, который однажды подсунул гнильё.

Оттмар тем временем выписал мне квитанцию: крона за досмотр и постой, платит владелец груза, кто бы ни был виноват. Я заплатила и только тогда поняла. Состав гильдия знала, Крамм ещё на ярмарке в Мшанце записал мне «клюква в мёду». Рекер приехал не выигрывать. Ему было нужно, чтобы я стояла здесь, а не дома у печи, и заплатила. Я заплатила кроной и днями, которых до Тёмных дней у меня не было.

Флора распродала сто коробок за два дня. В первый день брали по одной, на пробу. Во второй с утра стояла очередь, и в очереди стояли две кухарки из благородных домов, присланные хозяйками. Вечером Флора высыпала передо мной на прилавок десять крон. Золото, первое настоящее за всю мою здешнюю жизнь.

- Ещё двести коробок к Тёмным дням, - сказала она. - И не вздумайте продавать кому-то кроме меня. Я ревнивая.

- Двести, но по два серебреника и шесть грошей.

- По два и три.

- По два и четыре, и вы найдёте мне стекольщика, который не грабит.

- Господи, - сказала Флора и долго шевелила губами, пересчитывала. - Ладно. Два и четыре.

Стекло на окна сушильни, чтобы свет был, а сквозняка не было: три кроны. Медный таз для патоки и второй для белка: две кроны. Остальное в кошелёк, на сырьё и на чёрный день. Себе я купила одни шерстяные чулки, толстые, серые, некрасивые. Ноги сказали спасибо в тот же вечер.

- Всем купила, а себе чулки? - спросил Ефим, когда грузили телегу.

- Чулки хорошие.

- Чулки некрасивые, хозяйка.

- Зато тёплые. Красивое у меня уже было. Хватит.

Домой ехали медленно, с тяжёлой телегой. По утрам лужи на дороге схватывались тонким льдом по краям, и колёса хрустели, как по сахарной корке. Ефим правил и вдруг разговорился. Рассказывал, как сапёры тянут гать через топь, как ставят вешки, как спят по очереди, чтобы один всегда слушал землю.

- Земля, хозяйка, она перед обвалом стонет, - сказал он. - Тихо так. Как старик во сне. Кто слышит, тот живой.

Он говорил о зимних переправах и о ротном, который боялся лягушек. Про то, где служил двенадцать лет назад, не сказал ни слова. Я спрашивать не стала. Мох под ногой поёт, значит, держит, а если человек молчит, значит, там у него окно.

Я думала о генерале. Чаще, чем стоило. Вспоминала, как он держал спящую Лотту у костра, как мёрзли его пальцы на трости. Думала, что он сказал бы про заставу, и ловила себя на том, что хочу ему рассказать. Решила, что это от усталости. Три ночи на постоялых дворах, и в голову лезет что попало.

На последней версте Ефим замолчал, и я тоже. Телега скрипела, лёд хрустел. Я сидела, сунув ноги в новых чулках под рогожу, и ни о чём не думала. Это было приятнее, чем я ожидала.

У ворот Тиховодья было уже темно. Возле прялки на столбе стоял мальчишка-конюх из Ольшан, без шапки, и держал под уздцы взмыленную лошадь. Он увидел нашу телегу и побежал навстречу.