- Опять торф жгут, - сказала Голуба. - Огонь тогда был твой, полковник, а спичка чужая. Нонче хоть спичку видать.

Спиной к нам, у самой воды, стоял человек в светлом плаще. Он держал за плечи девочку в ночной рубашке. Лотта стояла босиком на мху, глаза открыты, а смотрела в никуда. Она спала.

Соммер обернулся.

- Добрый вечер, господин генерал. Сударыня. - Голос мягкий, лекарский. - Вы рано. Я рассчитывал на рассвет.

- Отпустите ребёнка, - сказал генерал.

- Отпущу. Когда последний клин прогорит. Она пришла сама, господин генерал, я её не звал. Её тянет к воде, как мать тянуло. - Он посмотрел на меня. - Вы ведь понимаете, Веста. Под нами огнецвет на сто лет вперёд. Это свет в каждом окне Кадарена. Мох этого не стоит.

- Мох стоит, - сказала я. - Вы просто не умеете считать.

Генерал отдал трость Феликсу. Прошёл по краю, к перемычке, где вода рвалась в дыру, опустился на здоровое колено и погрузил обе руки в торф по локоть.

На болоте он почти глух. Держать торф, говорил он, всё равно что держать кашу руками. Он держал.

Рёв в дыре стал тише. Края перемычки перестали осыпаться. Вода всё ещё уходила, но уже ручьём, а не потоком.

Я видела, во что ему это встаёт. На висках у него оставалось немного тёмного, совсем чуть-чуть, последние рыжие нитки Рыжего полковника. Они побелели у меня на глазах.

Наёмники схватились за ножи. Ефим опустил Голубу на кочку и поднял топор, и наёмники остались где стояли.

- Ну, - сказала Голуба. - Чего ждёшь? Нож доставай.

Я встала на колени у воды. Достала нож Ярины, который с весны носила на поясе. Голуба запела.

Слова, растянутые так, что становились песней. Старые мшанские слова, половину из которых я не понимала, а вторую половину понимала руками. Вальден стоял рядом с раскрытым портфелем на колене и повторял за ней в полный голос, сухо и чётко, как зачитывают протокол:

- Свидетельствую. Ночь Двух Вод, у Ока, при живой воде. Кровь рода Тиховодских. Свидетельствую.

Я провела ножом по ладони, по старому порезу поперёк линии жизни. Кровь капнула на чёрную воду и не растеклась, а пошла вниз, к огнецвету.

Болото ответило. Мох под коленями отдал тепло, сразу, через юбку. В голове поднялся гул, сотни голосов и запах клюквы. Болото меня узнало. Но я чувствовала и другое: соль. Её было слишком много, она лежала на дне слоями, как наледь, и болото под ней задыхалось. Чтобы выпить столько, нужно было больше, чем у меня было.

- Мало, - сказала я. - Голуба, мало.

Голуба перестала петь. Подошла, опираясь на клюку, и положила ладонь рядом с моей, на мох.

- Бери, Хлябь, - сказала она. - Свадьбу мою бери. Шестьдесят лет назад гуляли, мне той свадьбы хватило. Мужик был пьяный, а гармонист хороший.

Что-то прошло через мох. Голуба покачнулась, моргнула. Посмотрела на свою руку, будто впервые её увидела.

- Ну вот. Не помню. И ладно-ть.

Гул стал сильнее. И всё-таки мало.

Генерал у перемычки начал заваливаться набок. Медленно. Руки он из торфа не вынимал.

Я закрыла глаза и попросила. Без слов, руками. Выпей соль. Удержи воду. Возьми, что надо.

Болото спросило, что я дам.

Торговаться я умею, пятнадцать лет торговалась с поставщиками сахара. Здесь торг был другой. Предложить можно, выбрать нельзя, говорила Голуба, сдачи Хлябь не даёт. Я предложила. Бери, сказала я. Двадцать три года с ним. Свадьбу, кухню, его голос в прихожей. Только Дашу не трогай.

Где-то далеко хлопнула дверь. Как в подъезде, когда ты уже поднимаешься по лестнице, а внизу кто-то вышел. Мне стало легко, до тошноты. Легче, чем должно было стать от него одного. Я это заметила и отложила, как накладную с неверной суммой: потом.

Болото поднялось.

Мох пополз по перемычке, как тесто из кастрюли, и сомкнулся над дырой. Вода перестала уходить. Запах мокрой извести пропал, пахло мхом и холодной водой.

А из тумана вышла выть.

Длинная, серая, из тины и тумана, с ряской вместо шерсти. Соммер попятился. Лотта выскользнула у него из рук, как из сна, и Феликс поймал её на лету. Выть обвилась вокруг Соммера и потянула его к ближнему окну. Он закричал, тонко, совсем не лекарским голосом. Ушёл в воду по пояс, по грудь.

Я могла промолчать. Я хотела промолчать, если честно. Я помнила письма Ады.

- Отпусти, - сказала я. - Нам нужны показания.

Выть остановилась. Подумала. Разжалась и ушла в туман. И унесла плату, как Голуба и обещала. Запах маминой кухни. Я знала, что там пахло, и больше не знала чем.

Ефим с Феликсом вытащили Соммера за ворот, без одного сапога. Он сидел на мху и трясся. Наёмники уже бежали по гати, побросав факелы, а там их ждал Каспер с солдатами.

Генерал лежал у перемычки на боку. Лицо серое, губы синие. Руки он так и не вынул.

Я выдернула его руки из торфа, ледяные, тяжёлые, как поленья. Он не дышал. Или дышал, но так редко, что я не слышала.

- Папа!

Лотта стояла рядом и кричала на всё болото. Первый раз вслух, при всех.

- Папа! Папа, вставай!

Я легла рядом с ним и обхватила его руками, ногами, всем, что у меня было. Прижалась, как тогда, на крыше сушильни в половодье. Грела. Феликс снял куртку и укрыл нас. Лотта легла с другой стороны.

И огоньки опустились. Сели на нас, на его волосы, на руки, на мундир, зелёные и тёплые, как угольки в печке. Я почувствовала, как у него под моей ладонью стукнуло сердце. Потом ещё раз. Потом он вдохнул.

- Лотта, - сказал генерал, не открывая глаз.

Лотта замолчала и взяла его за палец. Феликс отвернулся.

А огоньки поднялись столбом. Один огромный зелёный столб над Оком, до самых облаков, и болото кругом заквакало. Вальден плакал не скрываясь. Он поставил печать на запись обряда. Печать вспыхнула зелёным и не гасла.

Генерал открыл глаза. Посмотрел на меня. Седой, совсем, до бровей.

- Я не Веста, - сказала я. Больше не могла держать это в себе.

- Я знаю. - Он попробовал улыбнуться, получилось криво. - Веста меня не поцеловала бы первой.

Я засмеялась сквозь слёзы. И, чтобы рассказать ему потом всё по порядку, начала вспоминать с самого начала. Коломна. Фабрика. Дочь. Свадьба в двадцать два года, муж...

Как его звали?

Ничего. Ни лица, ни имени, ни голоса. Только то, чему я научилась.

Я очнулся в чужой постели под тремя одеялами. В ногах лежал горячий кирпич в полотенце, второй под боком. Пахло яблоками и печью. Тиховодье.

Она сидела у окна и не шевелилась. Руки лежали на коленях ладонями вверх, как кладут то, что не знают, куда деть. На левой ладони свежий порез поперёк старого. Она смотрела на эти руки долго, и я не стал её окликать.

Ночью, пока я то приходил в себя, то снова проваливался, она рассказывала мне, кто она. Другой мир, город с кремлём, фабрика, пастила. Я запомнил не всё. Имя запомнил.

Потом она заметила, что я смотрю, встала и взяла с печи тарелку с пирогом.

- Открывайте рот, генерал сапёрных войск. Ложку я держу.

- Я могу сам.

- Не можете. У вас руки не гнутся.

Руки действительно не гнулись. Пальцы были белые и кололи так, будто я держал ежа. Я открыл рот. Каспер, к счастью, был занят: сторожил Соммера в каретном сарае.

- Вы теперь белый, как сахарная голова, - сказала Марина. - Брови тоже. Лотта сказала, что вы похожи на зиму.

Она это сказала. Лотта. Словами. Я лежал и думал об этом дольше, чем о бровях.

Голуба пришла с кошачьей шкурой, пощупала мне пальцы и сказала, что выстуд не уйдёт. Отступит до запястий и там останется. Перчатки теперь навсегда, хоть в Цветень.

Комиссия приехала в полдень. Шесть человек в столичных сапогах, председатель в бобровой шапке, писарь с ящиком бумаг. Я вышел к воротам. Марина дала мне трость и плечо. Плечо я взял.

Председатель первым шагнул с гати на мох и ушёл в него по колено. Дальше комиссия шла осторожнее. И смотрела.

Мох был зелёный. Не седой, каким он был у Ока все шесть лет, что я сюда ходил. Зелёный, мокрый, пружинил под сапогами. В нём стояла росянка с каплями на ресничках. Из-под ног скакали лягушки, живые, толстые. А над водой средь бела дня висели огоньки.