- Я на неё не смотрю.

- Тогда я спокоен.

Он поклонился и тронул вожжи. Я смотрел ему вслед, пока коляска не ушла за мельницу. Потом вернулся и пошёл проверять дренажные канавы на плацу, которые проверял вчера. Канавы были в порядке.

Вечером я написал Штольцу. Он сидел в Вельмонте при Военном суде и знал всех стряпчих по фамилиям. Я спросил про контору Гросса и Ленца, которая вдруг взялась за бракоразводное дело в Мшанской марке.

Ответ пришёл через девять дней. Штольц писал коротко, как диктовал донесения.

«Гросс и Ленц ведут дела Казначейства, это верно. Но не всего. Через них идут бумаги людей графа Хагена: подставные пайщики, долговые расписки, земельные прошения. Если они взялись за развод, значит, развод нужен не мужу. И ещё: "Светлоторф" перевёз из Вельмонта своих огранщиков и снял сухие склады у Мшанской заставы. Зачем огранщики на болоте, не знаю. Маттиас, не лезь. Я тебя знаю, ты уже лезешь».

Хаген. Казначей, начальник её бывшего мужа. Я сложил письмо вчетверо и убрал в папку, где лежали прошения «Светлоторфа». Папка за полгода стала толще, чем мне нравилось.

На Ряске тронулся лёд.

Я услышал его ночью: глухой удар, потом долгий скрежет, как будто по реке волокли пушку. Утром мы с Феликсом пошли к протоке. Колено ныло на сырость, трость вязла в снегу.

Снега в этом году было много. В ольшанике по пояс, на Хляби под ним стояла вода. Лёд на протоке я мерил ещё во Вьюжене, и он был в локоть. Толстый лёд и большой снег весной дают одно: большую воду. Этому учат на втором курсе инженерного корпуса.

Феликс присел у кромки и положил ладони на лёд. Я заметил, что морщусь, и разгладил лицо.

- Она злая, - сказал он.

- «Злая» не мера. Сколько?

Он вскинул голову, и я увидел, как у него на языке вертится ответ, после которого мы бы опять неделю не разговаривали. Он сглотнул его.

- Много, - сказал он ровно. - Подо льдом давит. Как будто весь снег с Хляби уже там и ему тесно. Сверху давит. И снизу как будто подпирает.

Подпирает снизу. Затор. Я посмотрел вниз по течению, туда, где протока впадает в Ряску у Сухого канала. Если лёд встал там, вода пойдёт обратно, к Хляби, и прибудет вдвое быстрее, чем по расчёту.

- Спасибо, - сказал я.

Он посмотрел на меня поверх очков, долго. Потом кивнул.

- Ты не морщился, - сказал он.

- Морщился. Я учусь.

- Я тоже, - буркнул он и пошёл к дому первым, чтобы я не видел его лица.

Я велел седлать коня. В Тиховодье надо было предупредить хозяйку: дом на цоколе выдержит, а всё, что ниже, уйдёт под воду к завтрашней ночи.

Предупреждение не понадобилось.

Двор Тиховодья выглядел как тыл перед отступлением. Женщины цепочкой носили из погреба мешки, корзины и банки, передавали их из рук в руки на крыльцо, оттуда в дом, оттуда в мезонин. Ворса сидела на перилах и пыталась стащить из корзины яблоко.

Она стояла посреди двора в мшанских сапогах и командовала, загибая пальцы.

- Мука наверх, соль наверх, мох в последнюю очередь, он лёгкий, его на чердак. Дуня, циновки не бросай, это сушильные стеллажи, они стоили мне двух недель.

- Вы уже знаете, - сказал я, слезая с коня.

- Голуба позавчера сказала: щука лёд хвостом бьёт, вода будет большая. - Она посмотрела на меня. - Вы приехали меня спасать, генерал? Вы опоздали на два дня.

- Я приехал сказать, что будет затор у Сухого канала. Вода пойдёт обратно.

Она перестала загибать пальцы.

- Насколько быстрее?

- Вдвое.

- Ёлки, - сказала она. Тихо, без паники, так на марше говорят о лопнувшей подпруге. - Лотта в сушильне.

Сушильня стояла за протокой, на сухом бугре. Я знал этот бугор: песок и глина, ледниковый нанос, единственная настоящая земля на версту вокруг. Я чувствовал его даже отсюда, как старую кладку под штукатуркой. К нему вела гать, старая, на сваях, перекрытая прошлой осенью моими солдатами.

- Берта отпустила её утром ко мне, - сказала она, уже подвязывая юбку. - Сидит на верхней полке и рисует. Там же Агафья с девочками, поднимают бочки с патокой. Разве вам не сказали?

Мне не сказали.

- Вода будет к вечеру. У вас часа три.

- Мне хватит одного. Заберу её и баб, патока пусть стоит.

Она уже шла к протоке. Я пошёл следом, нога не успевала. Каспер, догнавший меня, остановился рядом. Я послал его в Ольшаны за солдатами и мешками. Он ускакал, не спросив зачем.

Она перебежала гать. Брёвна под ней пружинили. Из сушильни навстречу ей вышли женщины и вдвоём выкатили бочку: бросить патоку им было жальче, чем ей. Она скрылась внутри. Через минуту показалась в дверях одна и снова ушла.

Лотта не шла. Я знал, как она умеет не идти: забиться под самую крышу, куда взрослому не пролезть, и молчать.

Вода шла быстрее. Я считал её по сваям: утром вода стояла на две ладони ниже настила, через час на ладонь. Со стороны Хляби по протоке плыл серый битый лёд, крутился у свай, налезал друг на друга. Тяжёлые льдины били в опоры с тупым звуком, от которого у меня ныли зубы.

Однажды я уже ошибся в расчёте. Тогда это был не лёд.

- Назад! - крикнул я. - Бросайте всё, назад!

Она обернулась в дверях. Покачала головой и ушла внутрь, за девочкой. Женщины уже поставили бочку на настил.

Гать затрещала. Не громко, сначала как сухая ветка под сапогом. Потом крайняя свая качнулась, и я услышал, как под настилом что-то тянется и рвётся, жила за жилой.

Женщины бросили бочку и побежали обратно, к сушильне. Правильно. На их месте я бы тоже не побежал на гать.

Льдина величиной с телегу ударила в средний пролёт.

Гать ушла под воду с громом, как обрушенный мост на учениях. Брёвна встали дыбом, перевернулись, исчезли. Через протоку, где минуту назад была дорога, неслась бурая вода с белой пеной.

Сушильня стояла на своём бугре, отрезанная. Вода уже лизала нижние доски.

А в окне, под самой крышей, я увидел маленькое светлое лицо. Лотта прижалась лбом к стеклу и смотрела прямо на меня.

Вода подошла к порогу, постояла, будто стеснялась, и полезла в щель под дверью.

- Бочки на верх, - сказала я. - Агафья, бери с того края. Лотта, сиди где сидишь.

Лотта сидела на верхнем стеллаже, поджав ноги, и прижимала к груди альбом. Внизу пятеро женщин и я закатывали по доскам бочки с патокой. На стене висел мой гигрометр из косы Весты, и прядь обвисла так, что стрелка из гусиного пера упёрлась в самый низ шкалы. Влажность сто процентов.

Через час вода стояла по щиколотку. Через два по колено. Торфяная печь зашипела и погасла, в сушильне запахло мокрой золой.

- Хозяюшка, - позвала Агафья от окна. - Глянь-ка, генерал в воду пошёл.

Я протолкалась к окну.

На том берегу горели факелы. Солдаты из Ольшан стояли цепью с мешками, и Каспер бегал вдоль цепи. Генерал шёл по затопленной гати, по сваям, которые ещё держались, с верёвкой вокруг пояса. Вода доходила ему до груди. Трость он где-то бросил.

Он добрался до края нашего бугра и встал по пояс в воде. Опустил руки в воду, ладонями вниз, в песок.

Сначала ничего не случилось. Потом под ногами у меня что-то дрогнуло, как пол в цеху, когда за стеной включают тестомес. Вода в сушильне качнулась и потекла назад, к двери. Не быстро. Ладонь, ещё ладонь. Вдоль бугра из воды поднялась тёмная полоса, горбом, как спина огромной рыбы. Песок. Он вытягивал из бугра песок и ставил его стеной.

- Батюшки, - сказала Агафья.

Солдаты кидали мешки по верёвке на плоту, и мешки ложились на эту песчаную спину. Вода отступила от сушильни на полметра. Я видела его седую голову в свете факелов. Он стоял неподвижно, и я вдруг поняла, что он не может пошевелиться.

Потом голова исчезла.

Песчаная стена осела, как тесто, из которого выпустили воздух. Верёвка дёрнулась и лопнула под льдиной. Факелы на том берегу заметались.

Плоскодонка была привязана к столбу у задней стены сушильни. Я не помню, как отвязала её. Помню, что весло было мокрое и скользкое и что лодка ушла из-под ног, когда я прыгнула.