Берта появилась со свечой, в чепце и в шали поверх ночной рубашки. Увидела Феликса, ахнула. Увидела гостью. Лицо у неё стало как у привратника в крепости, куда ломится неприятель.

- Ещё одна, - сказала Берта. Не мне. В воздух. Но так, чтобы слышали.

Веста посмотрела на неё спокойно, как смотрят на погоду.

- Добрый вечер. У мальчика ноги ледяные и губы синие. Ему нужно горячего, с мёдом, и сухое. И таз с тёплой водой для ног, только не с кипятком.

Берта открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Феликса, который стоял в луже болотной воды и трясся. И ушла на кухню. Я слышал, как загремела заслонка.

- Идите с Бертой, - сказал я Феликсу.

Он ушёл, не глядя на меня.

Она повернулась к двери.

- Я вас провожу.

- Не надо. Дорогу я знаю, фонарь у меня есть.

- До ворот, - сказал я. - Это не обсуждается.

Она подумала и не стала спорить. Я взял трость. Мы пошли по аллее. Колено ныло, но я шёл ровно. Ей, по-моему, было всё равно, как я иду.

- Вы его ударите? - спросила она у ворот.

- Нет.

- Хорошо. - Она перехватила фонарь. - Генерал. Вы пришли ко мне в первый же месяц, предложили втрое против реестра и сказали, что здесь опасно. Потом чинили мне гать. Потом присылали солдат собирать яблоки. Теперь овёс. Я не дура. Объясните мне по-человечески. Почему здесь опасно?

Ветер нёс с Хляби сырость. Где-то за ольшаником ухнула выпь. Она смотрела на меня снизу вверх, мокрая, с прядью, прилипшей ко лбу, и ждала.

Я мог сказать про «Светлоторф», про прошения в Палате, про седой мох. Про тростник, который горел двенадцать лет назад. Без бумаг меня объявили бы сумасшедшим, если не хуже.

- Пока одно дело не закрыто, я не имею права, - сказал я. - Это не про вас.

Она подождала. Потом кивнула, один раз, и перехватила фонарь другой рукой.

- Спокойной ночи, генерал.

И ушла по дороге, с фонарём. Я стоял у ворот, пока огонёк не скрылся за ольшаником.

Колено ныло. Я стоял и считал. Девять лет. Четырнадцать. И она. Ни с одним из троих я за полгода не нашёл слов.

В доме было тихо. Берта гремела посудой на кухне и что-то выговаривала, кажется, самой себе. Я поднялся наверх. Дверь Феликса была приоткрыта. Он спал, укрывшись с головой, на спине, как спала Ада. Таз с остывшей водой стоял у кровати, рядом пустая кружка.

Я хотел только поправить одеяло. Подушка лежала криво, из-под неё торчал угол.

Тетрадь. Обычная, школьная, в синей обложке. Я её вытащил, хотя знал, что не должен. Открыл первую страницу у окна, при луне.

Почерк Феликса, неровный, с наклоном. Сверху имя: «Ада Бреннер». Под ним дата. Девятое Грязника. Я помнил, какой в тот день был первый снег. А под датой два слова, обведённые дважды и подчёркнутые так, что перо продрало бумагу:

«Не проклятье».

Грязник, последний осенний месяц перед снегом, своё имя отрабатывал честно. Дорогу от Рогозья развезло так, что телега с досками села по ступицы, и мужики выносили плахи на плечах, по одной, ругаясь на каждом шаге. Я стояла у сушильни и смотрела, как четверо чужих мужчин чинят мне будущее.

Командовал Ефим.

- Куда ты её кладёшь, голова садовая? Продух снизу, я сказал. Снизу! Воздух не дурак, он вверх идёт, а не в бок.

Мужики слушались. Месяц назад в Рогозье Ефима звали «тиховодский пьяница». Теперь он ходил вдоль фундамента с отвесом из камня на бечёвке, трогал кладку ладонью и говорил «держит» или «перекладывай». И перекладывали.

Тридцать дней он не пил. Я считала, как на фабрике считали дни без травм, мелом на доске у проходной. Рядом в голове висела вторая доска: до комиссии десять месяцев.

Деньги я считала на бумаге. Четыре мужика по три гроша, шесть дней, шесть серебреников. Камень на печь взяли с развалин старой торфяной конторы за садом, даром. Доски Прокоп дал в долг до первой пастилы и сказал «оно так», что в Рогозье значит и «хорошо», и «посмотрим». В шкатулке после всего оставалось меньше серебреника и грамота.

Ефим поймал меня у печи, где я прикидывала, на какой высоте ставить нижний ярус.

- Хозяйка. Пять ярусов не надо. Четыре. Верхний будет в дыму, хоть ты его чем мажь.

- Почему?

- Тяга такая. Я эту печь знаю. - Он помолчал. - Видел, как такие клали.

Где видел, не сказал. Я не спросила. Коробка под половицей лежала на месте, я проверяла. Мама говорила: человека не торопи, он не тесто.

На третий день стройки к сушильне завернул Сидор. Встал у забора, будто шёл мимо, и вынул из-за пазухи штоф.

- За печь, мастер. Печь без обмывки дымит, все знают.

Мужики оглянулись на Ефима. Ефим вытер руки о порты, подошёл, взял штоф и повертел на свет. Я перестала дышать.

- Дымит, ежели клал дурак, - сказал он и сунул штоф Сидору обратно за пазуху. - Иди, Сидор. Мне глину месить.

Сидор ушёл. Ефим вернулся к кладке и до темноты ни на кого не смотрел. А вечером насвистывал у колодца, тихо, себе под нос. Так свистит человек, у которого появилось дело.

Четвёртого Грязника к воротам подъехала коляска из Ольшан. Правил старый конюх, рядом сидела Берта Хольм, прямая, как жердь, в чёрном капоре. Между ними, закутанная до носа, Лотта.

- Генерал просил, - сказала Берта вместо «здравствуйте». - Девочка сама рвётся. Третий день стоит у окна и смотрит в вашу сторону.

- Проходите, - сказала я. - Чай горячий.

- Я не пить приехала. Я присмотреть.

Берта села на лавку у печи, достала вязание и смотрела на немытую кастрюлю и паутину под потолком. Так смотрит санитарная проверка, которая уже нашла, к чему придраться.

Лотта прошла к столу, положила дощечку и уголёк и стала рисовать. Через час на дощечке была сушильня, с дырой в крыше. Ефим с поднятым пальцем, рот открыт. И Пирог, который тащит из корзины яблоко размером с себя.

Пирог, кстати, тащил. Я отобрала. Он ушёл к Лотте под лавку и улёгся ей на ноги.

Лотта наклонилась к нему и что-то прошептала. Пирог открыл один глаз. Я сделала вид, что ничего не слышала.

Они приезжали через день, на шестой и на восьмой. Лотта рисовала. Берта вязала и молчала так, что было слышно.

В ночь на шестое мне приснился больничный потолок. Белый, с трещиной от угла до лампы. Я не могла повернуть голову. Потом потолок ушёл, и я стояла в своей прихожей в Коломне, у вешалки. У окна, спиной ко мне, стояла женщина в моей старой куртке, той самой, которую Даша велела выкинуть. Смотрела в окно, на купола за крышами. Стояла прямо, с развёрнутыми плечами. Я так никогда не стояла. У меня колени.

Я хотела позвать её и проснулась. За окном шёл дождь.

Восьмого после обеда в ворота постучали. На крыльце стоял доктор Соммер, в хорошем пальто, без шляпы, с мокрыми светлыми волосами и глиняной банкой в руках.

- Сударыня Ленгард. Липовый мёд, с моей пасеки. Мне сказали, вы строите в Грязник. Тут без мёда никак.

- Спасибо, доктор. Проходите.

Берта поднялась ему навстречу. Впервые за неделю я увидела, что она умеет улыбаться.

- Доктор Адриан!

- Фрау Хольм. - Он поклонился ей и взял её руку в свои. - Как ваша спина?

Пока они говорили про спину, Лотта сидела над дощечкой, ссутулившись, и водила угольком. Взрослые разговоры её не занимали.

Соммер выпил чаю, похвалил Ефима: держится, это редкость. Руки у него были тёплые, я это заметила, когда он передавал мне чашку.

Когда коляска скрылась, я вымыла чашки и подошла к столу. Рисунок был новый. Чёрная вода, кочки, камыш. У воды человек, весь белый, с мешком на плече. Лица у человека не было. Только белое.

- Это кто? Мельник? - спросила я. Мельник вечно ходит в муке.

Лотта пожала плечом и стала чернить воду.

Вечером я записала в книжечку, под «по прялке»: «белый человек с мешком». И ниже: «мельник?» Фрол мелет рожь и ходит серый. Но других белых людей в уезде я не знала.

Стемнело рано, как всегда в Грязник. Берта засобиралась, ушла в сени за капором. Я стояла у окна и смотрела на Хлябь, где за сушильней уже загорались огоньки. Зелёные, мелкие. Обычно они плавали медленно, как караси в садке, а сегодня дёргались. Сбивались в кучку и разлетались.