«Доктор Соммер принёс новую микстуру, тёмную, горькую. После неё мне хуже, голова как в мокрой вате. Доктор говорит, так и должно быть, болезнь выходит». И в следующем: «Опять хуже. Он сидит со мной часами, держит за руку, руки у него тёплые, не как у тебя. Доктор говорит, так и должно быть. Я ему верю, Маттиас, он хороший. Но почему-то пишу тебе, а не отправляю». И в последнем, буквы уже вкривь: «Ночью у Ока кто-то ходит с фонарём. Я боюсь, сама не знаю чего. За детей боюсь. Приезжай».

Я прочитала все девять. Потом заварила цикорий вместо кавы и прочитала ещё раз, с карандашом.

Листья на полях шли не как попало. Росянка, сабельник, морошка, снова росянка, и у каждого листа точка чернилами, то над ним, то под ним. Я выписала первые буквы столбиком, потом точки рядом. Не складывалось. Пока не складывалось. В Ольшанах под стеклом висел её гербарий, и я подумала, что там те же листья и, может быть, тот же счёт.

Соммер лечил Рогозье бесплатно и привёз сегодня мазь. Любой лекарь даёт горькое и говорит, что так и должно быть. Всё это было правдой.

Цех во мне сказал другое. Ввели добавку, показатель упал. Ввели снова, упал снова. На фабрике после такого партию останавливают и добавку отправляют в лабораторию, даже если её привёз самый милый поставщик в области.

Отнести письма генералу сегодня я не могла. Я знала, что он сделает: сядет на коня и поедет в Мшанец ночью, без бумаги, без свидетеля, с Ирмой за спиной и опекой на столе. Я боялась не Соммера. Я боялась за него.

Я достала из ящика тёмную склянку из комнаты Феликса, с ярлыком лекарни, и положила в шкатулку, к горсти соли в аптекарской банке. Письма сверху. Убрала шкатулку в буфет, за банки с мочёной клюквой. Пирог на буфете громко чихнул.

Утром прибежала Дуня с рынка, красная, с корзиной, полной морошки.

- Хозяйка, в Рогозье праздник затевают. Морошкин день. Столы на выгоне, пироги, всё как при старой хозяйке. Вас благодарить хотят, всем миром. Баба Голуба велела передать слово в слово. - Дуня набрала воздуху и заговорила гуще, голосом Голубы: - «И генерала зови. Пусть люди на него поглядят».

Я сняла фартук, вытерла руки и пошла через ольшаник в Ольшаны, звать. Мимо Ирмы, мимо мопса, мимо бумаги с печатью.

Столы в Рогозье поставили на выгоне, прямо на краю мшары, где трава переходит в мох и мох пружинит под ногой, как перина у Флоры в гостевой. Скатерти у всех разные, у кого с петухами, у кого в клетку, у Ряпушкиных с вышитыми журавлями. На скатертях морошка: в пирогах, в киселе, мочёная, сырая и мой мармелад, сорок коробок, которые Дуня выложила горкой и охраняла от Пирога лично.

- Ты, хозяюшка, ешь, - сказала мне соседка через стол и подвинула пирог. - Сей же час ешь. Краше в гроб кладут.

Я ела. Мне было хорошо так, что становилось неловко. Девять ребят, которые кашляли в Цветене, носились между столами с липкими руками. Мои сорок работниц, мой мармелад на чужих скатертях. И генерал рядом на лавке, в простом сюртуке, в перчатках, как всегда, с тростью между колен. Леди Ирма осталась в Ольшанах с мопсом и мигренью, и я старалась не радоваться этому слишком заметно. Детей она с собой оставила тоже: праздник на болоте, по её мнению, был не по возрасту. Лотта прислала мне через Берту рисунок, стол с морошкой и огонёк в трёх платках, очень похожий на Голубу.

Голуба сидела во главе стола, маленькая, в трёх платках, и смотрела на генерала. Не ела. Смотрела, как смотрят на погоду.

- Спой, хозяюшка, - крикнули с дальнего конца. - Огонькам спой, пущай тоже празднуют.

Я встала и спела «Позови меня с собой». Огоньки, бледные в дневном свете, слетелись к краю мшары и закачались. Бабы подхватили припев со второго раза, не зная слов, по-своему, по-мшански, и вышло почти прилично. Генерал не пел. Он смотрел на меня так, что я сбилась на последнем куплете.

Пирог дождался, пока все отвернутся, утащил со стола пирог больше себя и рванул к болоту. За ним бросился Санька, сын резчика тростника, восьми лет, босиком.

- Санька, стой! - крикнула мать.

Санька не остановился. Пирог прыгнул на кочку, Санька за ним, и на третьем шаге мох под мальчишкой не запел. Он просто кончился. Я видела, как Санька провалился по пояс в чёрную воду, как будто в пол, и как вода сомкнулась у него на груди, спокойно и деловито.

Мужики вскочили от столов и побежали все разом.

- Отставить! - сказал генерал.

Сказал, не крикнул, но этот голос был слышен на всём выгоне, до последнего двора. Мужики встали. Я тоже встала, хотя никуда не бежала.

- К окну не подходить. Окно растёт от веса. Ремни снять, связать. Две жерди, сюда. Ты и ты, держите меня за ноги. Мальчик, смотри на меня. Не двигайся. Руки на мох, как на стол. Вот так.

Он лёг на мох плашмя, вытянулся во весь рост, сдёрнул зубами перчатку и пополз. Колено, я знала, ныло, но он полз. Дар на болоте у него почти не работал, это я тоже знала, так что полз просто человек, тяжёлый и мокрый. Санька смотрел на него круглыми глазами и не двигался.

- Держи. - Генерал подал ему жердь. - Двумя руками. Тянуть!

Мужики потянули ремни, генерал потянул жердь, и Хлябь отдала мальчишку с длинным чавкающим звуком, как отдают сапог. Санька лёг на мох, заорал от обиды, и мать уже бежала к нему с полотенцем. Пирог сидел на кочке с пирогом в зубах и делал вид, что он тут ни при чём.

Генерал поднялся на колено. Ближе всех к краю оказалась Голуба, она дошла туда на клюке, неизвестно когда и как, и теперь не могла встать с кочки. Он протянул ей руку. Голую, без перчатки.

Голуба взялась за неё и замерла. Я видела ладонь генерала через её плечо: белый блестящий шрам от ожога, через всю левую ладонь, от большого пальца к мизинцу.

- Скажи ещё раз, - сказала Голуба.

- Что?

- Как ты им крикнул. Скажи.

Генерал молчал. Голуба держала его руку и не вставала.

- Двенадцать годков тому, у Камышина, - сказала она громко, на весь выгон, - стоял на гриве рыжий. И тако же сказал: «Отставить». Не крикнул. Сказал. А огонь уж ушёл по торфу. Он факел у солдата голой рукой вырвал, ладонь спалил. Я видела. Я Степушку своего искала по дыму и видела.

Выгон замолчал. Кто-то поставил кружку на стол, и это было слышно. Про Степана я знала. Голуба рассказала зимой один раз, коротко, не поднимая глаз от прялки: семнадцать лет, побежал тушить чужой двор и не вернулся.

- Рыжий полковник, - сказала Голуба.

Генерал не отнял руку. Не опустил глаз.

- Да, - сказал он.

Голуба разжала пальцы сама. Встала без его помощи, опираясь на клюку, и отошла на шаг, как от горячей печи.

- Вон оно что, - сказал мельник Фрол у стола и стянул шапку, будто в церкви. - А я-то, дурень, гадал. Мука-то от благодетеля. Каждую зиму. Я ж возчика видал, у него на телеге ольшанское клеймо. Думал, барин просто добрый.

- Откупался, - сказал кто-то за моей спиной.

Я стояла с куском пирога в руке и складывала. Это я умею лучше всего, складывать. Карта Хляби, забытая на моём столе, с Оком, обведённым чернилами: он знал, что сердце болота на моей земле, раньше меня. Девятьсот крон и «уезжайте, здесь опасно». Копия бумаги из Палаты: он знал про мою подпись и отказ от доли, знал, что это ловушка, и сказал мне «подумайте». «Светлоторф», комиссия, Око. Он рассказал мне про них на льду, во Вьюжене, а знал полгода. Гать, которую солдаты чинили мне «для учений». Даже это.

Олег тоже всегда знал лучше. «Маринка, не лезь, я сам». Я не лезла и вышла из этого «сам» без дома и без своего имени на вывеске.

Генерал подошёл ко мне. Мокрый по грудь, с тиной на сюртуке, с этой ладонью.

- Я хотел сказать вам до суда, - сказал он. - Всё. Я собирался.

- Когда? После того, как я выйду за вас замуж для защиты? - Голос у меня был ровный, и я этим гордилась. - Вы позволили мне строить цех над Оком и молчали. Я ставила сушильню на землю, которую вы жгли, пела там, водила туда ваших детей. А вы смотрели. Вы знали про Око и про подпись. Про «Светлоторф» вы знали полгода. А про то, что сделали с этой землёй, двенадцать лет. И каждый раз решали за меня, что мне можно знать.