Я сказала об этом генералу. Он долго молчал.

- Крамм будет молчать, - сказал он наконец. - Он уже заплатил за себя. За другого платить не станет.

Через неделю я снова поехала в Мшанец, отвезти в лекарню мох и клюквенный отвар для больных. Соммер вышел меня проводить к карете. Солнце садилось над Ряской, было тепло, на мостках сушились сети.

Он подал мне руку, помогая подняться на ступеньку, и задержал её чуть дольше, чем нужно.

- Вы удивительно хорошо разбираетесь в болотных ядах, Веста, - сказал он мягко. - В городе могут сказать, что это ведовство. Я бы не хотел, чтобы так говорили.

Карета была столичная, лаковая, с гербом Ленгардов на дверце, и на нашей гати смотрелась как фарфоровая супница в свинарнике. Кучер правил так, будто под колёсами зыбун.

Из кареты вышла Сабина, за ней кормилица, румяная, перепуганная, со свёртком в кружевах.

Я видела Сабину один раз, на галерее Печатной палаты, в первый день. Дорожное платье цвета сливок, перчатки, шляпка с вуалькой, от которой на нашем болоте через час не останется ничего. Красивая. Мне в её годы было некогда.

- Баронесса, - сказала она и оглядела двор, работниц у сушильных жердей, Пирога на заборе и Ефима с вилами. - Как у вас... живописно. Позвольте вам представить: Марта. Четыре месяца, и, к сожалению, уже с характером.

- Сударыня Ленгард. Проходите. Сапоги вытирайте, у нас пол мыли.

Мы сели на кухне. Кормилица с Мартой устроилась у печи. Девочка спала, зажав в кулаке серебряную погремушку.

- Роберт просил передать, что не хочет войны, - сказала Сабина, снимая перчатки по пальцу.

- Он подал на меня в суд.

- Это стряпчие. Роберт подписал, не читая, вы же его знаете. - Она отпила чай. - Предложение такое. Вы не являетесь на слушание. Опека мягкая: дом за вами, содержание сорок крон в год. Позвольте заметить, это четыре процента с ваших нынешних оборотов, я считала. Остальное будет вести тот, кто умеет.

- Вы, - сказала я.

Глаза у неё были серые, умные, совсем не кукольные.

- Я веду книги с семнадцати лет, баронесса. Лавки покойного мужа, потом свои. Простите, если это звучит самонадеянно. Просто вы, насколько мне известно, до этой зимы не вели ничего.

Укол был аккуратный, в перчатке.

- Тогда посчитайте ещё раз, - сказала я. - Тридцать работниц, армейский подряд, тысяча подушек в месяц. Сорок крон. Сударыня, мне за канарейку больше предлагали.

Она поставила чашку.

- Вы не понимаете, против кого идёте.

- Против Роберта.

- Нет, - сказала она и тут же пожалела, это было видно. Стала натягивать перчатки обратно. - Я сказала то, что поручили. Прошу прощения за визит. Мне жаль, что вы не умеете принимать хорошие условия.

- Хотите коробку пастилы в дорогу? Без багульника, гарантирую.

Она почти засмеялась. Не засмеялась. Ушла к карете, подобрав подол, кормилица с Мартой за ней.

- Кучер дурной, хозяйка, - сказал Ефим, глядя вслед. - Срезать хочет, по краю.

- Догони, скажи.

Ефим пошёл, не торопясь, потому что не верил, что кто-то в здравом уме полезет по краю Хляби в конце Травня, когда к вечеру встаёт туман.

Через три часа он принёс Сабину на руках. За ним бежала кормилица и выла в голос, прижимая к себе Марту.

Карета села у старой ветлы, где начинается зыбун. Кучер ушёл в Ольшаны за подмогой, а Сабина ждать не стала: взяла дочь у кормилицы и пошла пешком, прямо в туман, который поднимался от Ока жёлтой полосой и пах побелкой. Ефим нашёл её у кочки, без памяти. Девочку она держала над мхом, на вытянутых руках, как держат над водой.

Губы у обеих посинели. Сабина дышала рвано, с хрипом, как Феликс тогда, зимой. Марта не плакала, и это было страшнее всего.

- Голубу, - сказала я Дуне. - Бегом.

Я делала то, что знала. Свежий сфагнум с дальних кочек, отжать, положить на грудь и на запястья. Девочке мох в тряпице, на грудку. Клюквенный отвар по ложке каждые четверть часа, Марте с пальца. Окна настежь, со стороны сада. Через час Марта закричала, громко, сердито, на весь дом, и я села на пол прямо у кровати.

Голуба пришла сердитая, с узлом трав. Послушала Сабину, потом взяла Марту, развернула, посмотрела ногти, волосики, дала ухватиться за палец.

- Когда родилась-то?

- Десятого Зимника, - всхлипнула кормилица. - Семимесячная. Барыня чуть не померла.

- Ино семимесячная? - Голуба хмыкнула. - Девять полных, у меня глаз сорок лет. Почто врать-то? Иди, девка, полотна чистого неси. Дитё мокрое.

Полотно у меня лежало в цеху, на марлю. Но рядом, в комоде, стояла рукодельная шкатулка Весты, ореховая, и под нитками в ней были отрезы тонкого льна. Я выдвинула нижний ящичек. Под льном что-то звякнуло.

Пузырёк. Маленький, с палец, пустой. По стеклу мшанский узор, плетёный, как прялка на моих воротах. Пробка из воска, на донышке сухое зеленоватое кольцо.

- Девка! - крикнула Голуба.

Я сунула пузырёк в карман фартука и побежала со льном.

Ночью, когда все уснули, я считала, как считаю расстойку. В Печатной палате, в первый день, Роберт сказал мне вполголоса: три месяца. А я посмотрела на живот на галерее, большой, высокий, под широким поясом, и подумала: пять, не меньше, у меня в цеху тесто так не всходит. Если три, то десятого Зимника родилась семимесячная. Если пять, то девочка пришла в свой срок, девять полных, как сказала Голуба. И зачата была тогда, когда Сабина Роберту ещё никем не приходилась.

Срок не сходился.

Я ничего не сказала. Ни Голубе, ни Дуне.

На вторую ночь Сабина пришла в себя по-настоящему. Мы сидели в темноте, она в моей кровати, Марта у неё под боком, я в кресле. За окном кричал коростель.

- Почему вы нас лечите? - спросила она. - Я приехала уговорить вас сдаться.

- Вы приехали с ребёнком к болоту. Я рожала одна, и меня никто не лечил, все только советовали.

- Вы рожали? - Она приподнялась. - Роберт говорил, у вас не было детей.

Я прикусила язык. Ёлки. Хорошо, что темно.

- У нас с ним не было, - сказала я. - Не вышло.

Сабина помолчала, гладя дочь по спине.

- Я боюсь, - сказала она. - Что заберут.

- Кто заберёт?

Она не ответила.

- Мужья обычно ничего не забирают сами, - сказала я. - Они подписывают, не читая. Забирают другие.

- Вы стали умной, баронесса.

- Я стала бедной. Это помогает.

Сабина засмеялась, тихо, в кулак. Потом показала мне погремушку, серебряный шарик на костяной ручке.

- Из мастерской покойного мужа. Последнее, что он успел, - сказала она слишком тепло и сразу добавила: - На Гильдейской за такую просят восемь крон. Я бы столько не дала.

На ручке стояло клеймо, мелкое, я разглядела его при свече: «Л. Розен».

Утром карету вытащили, и она уехала, бледная, в чужой шали, с дочкой на руках. Платье цвета сливок пришлось сжечь вместе с мхом.

Я пошла перестилать постель. На подушке лежала голубая шёлковая лента от Мартиного чепчика, забытая или оставленная. На конце белой гладью были вышиты две буквы: «Л.Р.».

Леопольд Розен.

Каспер разбудил меня в четвёртом часу.

- Дым, господин генерал. За дальней гривой, к Оку.

Я вышел на крыльцо в одной рубахе. Над ольшаником стояла серая полоса, низкая, ленивая. Тростник так не горит. Так горит торф, снизу. Каспер уже седлал, но через полчаса вернулся нарочный из Рогозья: пастухи палили прошлогоднюю траву на выгоне, огонь ушёл в кочку, и они залили его. Ничего.

Я вернулся в кабинет и до утра не лёг.

Двенадцать лет назад было первое Листопада. Шёл первый снег, мокрый, крупный. Мой полк стоял на гриве. Сухой торф под снегом, ветер с запада. Идеальные условия для пала, нас этому учили.

Нарочный привёз приказ на рассвете. Сержант, длинный, жилистый, с перебитым носом, старше меня лет на десять.

- Господину полковнику Бреннеру. Лично в руки.