Я вытащила Глашу за руку, Анисью за косу. На дворе они начали кашлять, и я никогда в жизни не слышала звука лучше.

- Хозяйка, вёдра! - Дуня уже бежала от колодца с двумя, в одной сорочке, рыжая, как сам пожар. - Где Ефим?

Ефим был на крыше пристройки, с топором. Он рубил старую сухую стену между цехом и моей кухней. Стена легла, и между огнём и домом осталась пустая полоса в три шага. Ефим спрыгнул, подвернул ногу и захромал за водой.

Первым из чужих прибежал доктор Соммер. Я увидела его у ворот, когда передавала Дуне ведро: светлое пальто, без шляпы.

- Веста, люди? Обожжённые есть?

- Две девочки, наглотались.

Он уже стоял на коленях возле Глаши, ухо к её груди.

- Дышит. Воды ей, холодной, понемногу.

Манжета у него была чёрная от копоти, хотя вёдер он ещё не касался. Я заметила это, как замечают пятно на чужой скатерти, мельком, и сразу забыла. Он взял ведро и встал в цепочку.

Шесть вёдер огонь даже не заметил. Огонь лёг на крышу второй сушильни, где на лотках доходила последняя партия.

Я побежала за сушильни, к воде. Встала на колени в мокрый мох, сунула руку в Хлябь по запястье, порезом вниз, и позвала, как учила Голуба. Низко, на выдохе, без слов, как зовут корову с дальнего выгона. «Позвать любая дура сможет, - сказала она тогда. - Отпустить да заплатить не каждая».

Вода под ладонью стала холоднее, и над Хлябью поднялся звук, как ветер в печной трубе. Туман встал из воды стеной, серый, плотный, с запахом тины, и пошёл на двор. Не плыл, а шёл, тяжело, будто нёс что-то. Лёг на крышу сушильни мокрым брюхом. Огонь зашипел и ушёл паром.

На склад тумана не хватило.

- Иди, - сказала я в воду. - Спасибо. Иди домой.

Туман постоял и пополз назад, в Хлябь, и звук в трубе затих.

Я ждала, что болото возьмёт своё. Ничего не болело. Только у колодца, когда я подняла ведро, мне вспомнилось, как папа говорил в лесу под Коломной: «Где багульник, там не стой». Слова пришли сразу. Голоса не было. Я знала, что он был низкий и что на «стой» папа всегда смеялся. Как звучал, не помнила. Как будто из книги вынули картинку и оставили подпись.

Потом от Ольшан прибежали солдаты, и генерал впереди, без трости, без сюртука. Он не посмотрел на меня. Огонь тянулся к саду по сухой траве. Солдаты резали дёрн полосой, как режут торф, а генерал стоял на краю и держал ладони у земли. Здесь, на твёрдом, дар у него работал. Земля вздыбилась валом в колено, и огонь лёг на неё и задохнулся.

К рассвету склад лежал чёрной грудой, у цеха не стало крыши. Дом стоял. Яблони стояли. Вторая сушильня стояла мокрая, закопчённая и целая.

Утро пахло мокрой карамелью. Я ходила по пепелищу и считала. Двести коробок пастилы. Сорок мешков сластёны. Циновки моих девочек лежали на углях чёрными трубками.

У задней стены склада, где огонь был злее всего, в золе лежал комок, сплавленный в стекло, зеленоватый, с белой жилкой внутри. Как обломок от фонарного огнецвета. Сахар так не плавится. Я завернула его в платок и сунула в карман: у технолога рука сама берёт то, что не сходится.

Записку генерала, которую Каспер привёз вчера вечером, я прочитала тогда три раза. «Берегитесь Ночи Двух Вод, склады сухие». До Ночи было далеко, и я решила, что время есть. И не ответила. Склады у меня и правда были сухие.

Генерал увёл солдат, пока я была за домом. Ничего не сказал.

Пришли Берта с хлебом и Лотта с альбомом. Лотта села на ступеньку и стала рисовать, нажимая углём так, что он ломался. Подсунула мне лист. Белое пятно человека и рыжее пятно у него в руке.

- Потом, солнышко, - сказала я, не глядя. - Потом посмотрю.

Она положила лист на ступеньку и придавила камнем.

После обеда во двор въехала городская карета с решёткой на окне, за ней двое верховых стражников в синих мундирах. Из кареты вышел молодой стряпчий в очках, с портфелем, из конторы Гросса и Ленца.

- Баронесса Веста Ленгард? Прошу прощения, госпожа Ленгард. - Он развернул бумагу. - Вы обвиняетесь в ведовстве по статье о вредоносном чародействе. Отравленная пастила, имевшая хождение в Вельмонте. Наведение тумана на деревню Рогозье. Ворожба над водой в присутствии свидетелей. До суда вы будете содержаться в Вельмонте под стражей.

Дуня охнула. Ефим шагнул вперёд и встал между мной и стражником, хромой, с топором.

- Ефим. Топор положи.

- Хозяйка...

- Положи. И слушайте оба. - Я говорила, как на планёрке, и от этого стало легче. - Дуня, девочкам жалованье за неделю, из ящика под журналом. Спят все у меня в доме. Ефим, сушильню не топить, пока Дуня не скажет. И без глупостей.

- Вы ж не на ярмарку едете, - сказала Дуня и вытерла нос, размазав сажу.

- Нет. Поэтому запоминай с первого раза. - Я повернулась к стряпчему. - Номер статьи?

Он назвал. Я запомнила.

Потом я пошла в дом переодеться. Платье и ботинки. Шкатулку из буфета: письма Ады, банка с солью, тёмная склянка из комнаты Феликса, записка генерала. Банку с мхом с подоконника и гигрометр. Журнал партий. Больше мне ничего не было нужно.

Когда я вышла, у ворот стоял генерал. В саже, в мокрой рубахе, Каспер держал за ним лошадь.

- Я поеду следом, - сказал он. - В Вельмонте у меня есть люди.

- Нет.

- Веста...

Он впервые назвал меня по имени. Почти год было «сударыня», и вот теперь, при страже, имя. Чужое. Я подумала, что ничего больнее он сегодня сказать не мог, и он даже не знал этого.

- Это я решу сама, - сказала я и села в карету.

Стражник закрыл дверцу. Карета тронулась, качнулась на новой гати, той самой, «для учений». Сзади кто-то бежал, шлёпая босыми ногами по пыли.

- Хозяйка! - Дуня, красная, в саже, обгоняла лошадей. - Сушильня цела! Яблоки целы!

Я прижалась лбом к решётке. Дуня отстала у прялки на воротах.

Тут карету тряхнуло, дверца распахнулась, и на подножку прыгнул Вальден. Без шляпы, галстук на боку, портфель под мышкой.

- Я еду с вами, - сказал он, отдышавшись, и втиснулся на скамью напротив, под взглядом стражника. - Я ваш печатник, и я свидетель обряда, которого ещё не было.

Стражник промолчал. За ольшаником над Хлябью ещё лежал остаток тумана, низкий и неподвижный. Я смотрела на него, пока гать не повернула.

Вальден добился своего на третий день, в коридоре городского суда, где пахло сургучом и мокрыми плащами. Он стоял перед судейским секретарём, тощий, в мятом сюртуке, и читал ему вслух статью за статьёй, пока у секретаря не начал дёргаться глаз.

- Обвиняемая в чародействе без доказанного вреда до суда содержится под надзором поручителя, - сказал Вальден. - Свод, книга третья, глава одиннадцатая. Я могу продолжить с примечаний.

- Не надо примечаний, - сказал секретарь. - Кто поручитель?

Поручителем стала Флора. Она пришла в суд в лучшем чепце, с кружевами, и поставила подпись так, что перо треснуло.

- Дом и лавка, - сказала она секретарю. - В залог. Пишите крупно, у вас почерк, как у курицы.

Я узнала, что значит этот залог, только в карете. Дом на Гильдейской улице и «Сахарная шкатулка» были всем, что у Флоры было. Если я сбегу, она пойдёт на улицу с одним чепцом.

- Не сбежишь, - сказала Флора, когда я попробовала об этом заговорить. - Ты не из бегучих. Я тридцать лет людей вижу.

На пороге дома она обняла меня так, что хрустнуло в спине, и сразу, не дав снять шаль, усадила за кухонный стол. Пирог с капустой, кава, сливки, мёд, которого мне по гильдейским законам даже нюхать не полагалось.

- Ешь. Потом поплачешь. Сначала ешь.

- Флора, у меня сгорело всё.

- Не всё. Руки целы? - Она постучала мне пальцем по лбу. - Тетрадь твоя с рецептами цела?

- Журнал партий.

- Вот. Значит, не всё. - Флора села напротив, подперла щёку кулаком. - Слушай меня, голубушка. Королевская осенняя ярмарка через три недели. Я место взяла ещё в Жнивене, на твою пастилу, деньги отдала. Ты будешь варить пастилу. Здесь. На моей кухне.