- Возьмёшь Феликса и поедешь в Ольшаны, - сказал я. - Верхом, со сменой лошадей. Лотта там с Бертой и с бабушкой. Я не хочу, чтобы Ирма была с ней одна, пока я в суде. По дороге заверни в Рогозье. Узнай, кто на самом деле продал покос у старого русла и за сколько. И гляди, куда ездят подводы.

- А вы?

- А я тут. И ещё. Феликс, у тебя слепок подковы.

Феликс уже стоял в дверях, одетый. Кивнул.

- Сличишь со всеми подковами уезда. Начни с тех, кто ездит по ночам.

Они уехали в полдень. Каспер с седла крикнул, что будет писать каждый день, даже если не о чем, и Феликс закатил глаза.

Шестнадцатого в канцелярии суда мне дали бланк. Серая бумага, три графы. Писарь спросил, не нужен ли мне стул. Я сел.

Я писал разборчиво.

«Маттиас Бреннер, бывший полковник Второго сапёрного полка. Показания по делу о Гари».

Зал Королевского суда был похож на церковь, из которой вынесли бога и поставили скамейки. Пахло воском и мокрыми плащами. Судья сидел под гербом с короной и двумя рыбами и поглядывал на песочные часы.

Я надела мшанское платье с серой лентой на рукаве. Флора сунула мне в карман пакетик пастилы «на нервы». В другом кармане лежал клочок сфагнума с моего подоконника. За ночь он почти высох, и я трогала его пальцами, как чётки.

Роберт сидел со своими стряпчими на передней скамье, в новом сюртуке. Граф Хаген расположился на скамье для зрителей, в третьем ряду, с краю. Генерала в зале не было. Я не смотрела на двери. Почти.

Первым вызвали Тобиаса Крамма, приказчика Сахарной гильдии. Того самого, который заплатил возчику за багульник в моих коробках. Сейчас он был в чистом, держал шапку двумя руками и говорил выученными кусками.

- Видел своими глазами, ваша честь. Хозяйка стояла у самой Хляби и говорила с водой. И туман от неё уходил. Против ветра уходил. Так не бывает. И огоньки кругом неё садились. Как куры на насест.

В зале засмеялись. Судья стукнул молотком. Стряпчий Роберта договорил за Крамма: болото у Ока гниёт, лихорадка ходит по деревням, и началось всё, когда отпущенная баронесса поселилась у воды.

Я встала. На планёрке у меня было правило: если поставщик врёт, хватает двух вопросов.

- Господин Крамм. Кто вам платил за коробки с багульником?

Стряпчий поднялся раньше, чем Крамм открыл рот.

- Дело о коробках закрыто, ваша честь. Гильдия уплатила штраф. К ведовству оно не относится.

- Не относится, - сказал судья. - Дальше.

Крамм за те коробки уже заплатил из своего кармана. Второй раз платить он не собирался. Это было видно по тому, как он перестал мять шапку.

- Вы стояли у Хляби ночью, в тумане. С какого берега? Там один берег, второй под водой.

- С гати, сударыня. С гати всё видать. Вы спиной ко мне стояли.

Это была правда. Я там стояла, и с водой говорила, и туман уходил. Врал он в одном: что от этого был кому-то вред. А вред полагалось доказывать, и не ему.

Я села. Правило не сработало. Поставщики не приходили на планёрку со стряпчим.

Секретарь у стола развернул бумагу и сказал скучным голосом:

- Свидетель по собственному заявлению. Маттиас Бреннер, бывший полковник Второго сапёрного полка.

Он шёл по проходу медленно, с тростью. Седой, в старом мундире без орденов. Он не посмотрел на меня. Дошёл до свидетельского места, положил руку на книгу.

- Я Рыжий полковник, - сказал он. - Двенадцать лет назад мой полк по моему приказу пустил огонь на торфяники у Ока. Сгорело Камышино. Погибли двенадцать человек. Я исполнил приказ. Вина моя, а не болота и не этой женщины.

Зал загудел. Граф Хаген не шелохнулся.

А я сидела и не могла дышать. Не от того, что он сказал, это я знала с Морошкина дня. От того, как. Он не пришёл ко мне ночью с решением. Он встал рядом, при всех, и сказал вслух.

Он положил на стол ещё лист, список пайщиков «Светлоторфа». Судья пробежал его глазами и отодвинул.

- К делу о ведовстве не относится. Прокурору.

Поднялся Вальден. Бледный, портфель прижат к груди, как противень. Он положил на стол пожелтевший лист из жестяной коробки Ефима и заверенную выписку из архива.

- Приказ о выжигании «мятежного гнезда у Ока», ваша честь. Прошу ваших писарей проверить королевскую контрпечать дыханием. Настоящая теплеет. Эта холодная. Приказ датирован первым Листопада, а в День Короны печатей не ставят, сто сорок лет. В реестре Военной канцелярии приказ записан, подпись главы канцелярии стоит, а королевской контрпечати нет. Глава канцелярии в тот год граф Виктор Хаген.

Писарь дышал на печать долго, потом поднял голову и кивнул: холодная.

Я смотрела на генерала. Он слушал, как будто ему читали чужое письмо. Потом лицо у него стало белым, и он сел. Прямо на ступеньку возле кафедры, мимо стула. Трость упала и покатилась.

Никто её не поднял. Я тоже. Я бы не дошла.

Стряпчий Роберта дал залу отгудеть.

- Бумага двенадцать лет пролежала за пазухой у беглого сержанта, ваша честь. В промасленной тряпке, в торфяной сырости. Отчего ей быть тёплой? Подменить её мог кто угодно. А выписку сделал печатник третьего разряда, которого в архив не допускали. Пусть принесут саму книгу.

Судья послал за книгой пристава и объявил перерыв.

Мастера Лауха Вальден звать отказался ещё у Флоры. Восемьдесят лет, глухое ухо, записка «под мою голову». Стряпчий сделал бы из него старика, который не расслышал вопроса, а записка легла бы на стол против Мельха.

Пристав вернулся один. Осенняя книга Военной канцелярии за тот год третьего дня отдана в переплёт, переплётчик уехал к родне, мастерская заперта. С приставом пришёл архивариус Мельх, в нарукавниках.

- Печатник Вальден был у вас в архиве? - спросил судья.

- Был, ваша честь.

- Что он смотрел?

Мельх посмотрел на третий ряд. Потом в пол.

- Не упомню, ваша честь. Мне в Грязнике на покой. Я уже многого не упомню.

Вальден не повернул к нему головы. Сидел прямо, только пальцы на портфеле побелели.

- Холодная печать есть сомнение, - сказал судья. - Выписка без книги есть слово печатника. Приказ и выписка идут королевскому прокурору. Дальше.

Признание генерала писарь занёс в протокол целиком. Подделку не записал никто.

Сабина положила на стол счётную книгу и рассказала всё, что рассказала мне у печи. Ровно, без слёз. Про лекаря на Соборной, детскую жабу и чей это ребёнок.

- Книга взята из запертого стола, ваша честь, - сказал стряпчий. - А жена, которую муж собирается оставить, скажет что угодно.

Судья послал за лекарем. Лекарь пришёл в шубе с лисьим воротником и с лицом человека, которого оторвали от обеда.

- Я сказал барону своё мнение, ваша честь. Мнение, а не приговор. После такой жабы детей обыкновенно не бывает.

- Обыкновенно, - повторил стряпчий и посмотрел на судью.

- Барон Ленгард, - сказал судья. - Ваше слово.

Роберт встал. Посмотрел на третий ряд. Хаген достал часы, открыл крышку, посмотрел и закрыл. Тем же движением, что у Флоры в кресле. Роберт смотрел на эти часы долго. Потом на Сабину.

- Лекарь прав, - сказал он. Голос сорвался, и он повторил громче: - Прав. Книга моя, строчки мои. Что за соль, не знаю. Знал, что деньги от графа. Не спрашивал.

Его стряпчий сел и больше не вставал.

Судья совещался долго. Песок в часах пересыпался дважды.

- Развод по бесплодию признаётся заключённым на ложном основании и переписывается по согласию. Отступное и отказ супруги от разводной доли недействительны. По обвинению в чародействе: обряд свидетель видел, вред не доказан и не опровергнут. Вред, о котором речь, это гибель земли у Ока. Землю смотрит Земельная комиссия двадцать первого. До её заключения дело отложено. Надзор с обвиняемой снять, залог поручителя оставить в силе.

Флора у меня за спиной тихо охнула. Если комиссия найдёт землю мёртвой, вред будет доказан самой землёй. И дом с лавкой уйдут вместе со мной.

Прокурор, сухой старик в чёрном, обернулся к третьему ряду.