- Я под стражей.

- Ты под надзором. Это разница. Варить под надзором закон не запрещает. Я у твоего Вальдена спросила.

К ночи у меня был план. Печь у Флоры хорошая, медная посуда лучше моей, яблоки на рынке есть. Не наше мшанское зимнее, но антоновка из пригородных садов годится. Не было одного: сластёны. Гильдейский сахар мне нельзя, патент. Без сластёны пастила превращалась в яблочное повидло. Весь запас корня сгорел вместе со складом.

Я написала Дуне. Коротко, по слогам, крупными буквами, чтобы она прочла сама: «Дуня. Нужна сластёна. Хоть мешок. В погребах у Ряпушкиных была прошлогодняя. Скажи, заплачу втрое».

Ночью я долго не спала. За окном на Гильдейской улице горели огнецветные фонари, голубые, ровные, без единого дрожания. Где-то под Оком, под чёрной водой и мхом, лежал тот же свет, только живой, и, может быть, из-за него сгорел мой склад. В Тиховодье в это время огоньки садились на прялку. Здесь им не на что было сесть.

Под надзором можно было ходить до рынка и обратно. Со мной ходил стражник Йонас, восемнадцати лет, лопоухий, с алебардой, которая цеплялась за каждую вывеску. На второй день он попробовал Флорину пастилу и с тех пор носил мне корзину сам.

На рынке, у ряда с антоновкой, меня окликнула старуха в чёрном капоре, с палкой.

- Барыня Веста? Ох, батюшки. Вы ли?

Тело Весты узнало её раньше меня. Нянька Ленгардов, Хильда, я видела её в памяти мельком: свадьба, крыльцо, старуха утирает глаза краем фартука.

- Хильда, - сказала я. - Здравствуйте.

- Слыхала я, слыхала про вас. - Она взяла меня за руки. - Не верю ни слову. Вы мухи не обидели. Это он, Робертушка, всё от злости. Он и маленький злой был. Особо как переболел.

- Чем переболел?

Хильда понизила голос.

- Жабой. Двенадцать годков ему было. Шея как подушка, и внизу, простите, тоже распухло всё. Жар неделю. Доктор приходил, смотрел и всё головой качал. Старой барыне потом сказал что-то за дверью, она три дня плакала. А нам велели молчать. - Нянька вздохнула. - А потом вас попрекали, что детей нет. Я всё думала, грех это.

В Коломне у соседки сын переболел свинкой в пятнадцать. Врач в поликлинике тогда сказал ей при мне, в очереди, громко: «У мальчиков бывает осложнение. Детей может не быть». Тётя Галя потом три дня ходила серая.

Я купила у Хильды пучок сушёной мяты, которая мне была не нужна, и долго стояла у ряда. Двадцать четыре года Весту называли пустой. Роберт развёлся с ней «по бесплодию». Я поставила это в голове на отдельную полку и подписала: проверить.

Хаген пришёл на пятый день, после обеда. Флора была в лавке, Йонас дремал в прихожей на стуле. Звонок дёрнули один раз, вежливо.

Я узнала его сразу. Галерея Печатной палаты, сухой господин в чёрном, часы на цепочке. Человек, который смотрел на меня, как на опись имущества. Он и сейчас смотрел так же.

- Граф Хаген, - сказал он и снял шляпу. - Казначей его величества. Простите, что без приглашения. Я был у часовщика по соседству и решил, что глупо не зайти.

Он сел в Флорино кресло, положил шляпу на колено и достал часы. Открыл крышку, посмотрел, закрыл. Это движение я потом видела во сне много раз.

- Я не буду отнимать у вас время, сударыня, у вас его немного. Суд семнадцатого. Обвинение в чародействе со свидетелями. Иск вашего бывшего мужа, который ведут лучшие стряпчие столицы. Даже доктор Соммер, уважаемый человек, обеспокоен состоянием болота. - Он чуть наклонил голову. - Всё это может исчезнуть. Вы подписываете передачу земли товариществу «Светлоторф». Обвинения снимают. Иск отзывают. Вам выплачивают пять тысяч крон. Вы покупаете дом в Вельмонте и варите пастилу до старости. Я сам буду покупать её к чаю.

- Нет, - сказала я.

- Подумайте до вечера.

- Нет.

Он кивнул. Без раздражения и без удивления: часы показали то время, которое и должны были показать.

- Я так и думал. Но обязан был предложить. Порядок.

Он встал. Я смотрела, как он надевает перчатки, палец за пальцем, и складывала. Стряпчие, которые вели против меня дело, для него были «лучшие стряпчие столицы», и говорил он о них, как о собственных пуговицах. Иск Роберта мог исчезнуть по его слову. Роберт кланялся ему на галерее, ниже, чем кланяются начальнику. И Соммер, «уважаемый человек», откуда-то оказался в его кармане между свидетелями и стряпчими. Это могло ничего не значить. Казначей знает всех. Доказательств у меня не было, только чувство, что я наконец увидела не управляющего, а владельца.

У двери Хаген остановился, достал часы и поправил цепочку на жилете, аккуратно, чтобы висела ровно.

- Ваша бабушка тоже отказалась, сударыня, - сказал он. - Говорят, у неё был красивый голос.

Дверь за ним закрылась мягко. Я посидела, глядя на вмятину в подушке Флориного кресла. Потом достала журнал партий и на последней странице записала его слова, как записывают претензию поставщика: дословно, с числом и часом. Пятое, после обеда. Про бабушку я записала отдельной строкой и подчеркнула.

Ефим пришёл седьмого, на рассвете, когда я снимала с Флориной печи противень яблочного пюре. Без сластёны оно так и оставалось пюре, кислым и жидким, и варила я его только затем, чтобы рукам было чем заняться.

Йонас открыл дверь и тут же закрыл.

- Там солдат, госпожа. Старый. Говорит, ваш.

Ефим стоял на крыльце в мундире, которого я на нём ни разу не видела. Сапёрный, старого кроя, вычищенный так, что на локтях блестело. Ни погон, ни нашивок, только дырочки от ниток на плечах. Борода подстрижена. Сапоги разбиты до белых швов, от штанин пахло торфом и стоячей водой, и на Гильдейской улице этот запах был как письмо из дома.

- До Мшанца пешком, - сказал он раньше, чем я спросила. - Оттуда с обозом. Мох в Вельмонт везли, подушки, наши, с цаплей. Я на мешках и ехал. Мягко.

- Ты трезвый.

- Третий месяц, хозяйка. Нонче чего дивиться.

Флора выглянула у меня из-за плеча, оглядела его с сапог до бороды, как оглядывают на рынке гуся, и ушла ставить кашу.

Он не сел. Снял с плеча холщовую сумку и выложил на стол, между солонкой и миской антоновки, жестяную коробку с вмятиной на крышке. Я видела её зимой в щель кухонной двери и весной на пепелище Камышина. Оба раза делала вид, что не видела.

- Сядь, Ефим.

- Постою. Стоя оно легче. Сержант я был, вторая рота. Гонец из Вельмонта под Мшанцем коня загнал, и пакет до полковника понёс я. Полковник при мне пакет вскрыл, печати долго глядел, на свет и пальцем. Расписался. Обратный экземпляр мне отдал, чтоб гонцу вернул. А гонец к вечеру другим конём ускакал.

Флора поставила перед ним кашу. Он на неё не взглянул.

- После Камышина ночью я ушёл. С бумагой за пазухой. Думал, донесу кому надо. А до Мшанца дошёл и понял, что донесу я её только до верёвки. Дезертир с бумагой, кто ж его слушать станет. Ну и запил. И в Тиховодье сторожем сел. Хоть дом стеречь, ежели хозяйку не уберегли.

Он открыл коробку. Сверху лежали две сержантские нашивки, споротые, с хвостиками ниток. Под ними промасленная тряпица, а в тряпице бумага, сложенная вчетверо, жёлтая, мягкая на сгибах, как старое полотенце.

- Полковник, хозяйка, сделал что мог, - сказал Ефим. - Я двенадцать годков это знал и молчал. А он себя по этой бумаге казнил. Мне бы зимой ещё сказать, как признал его. Забоялся.

- А теперь не боишься?

- Боюсь. - Он пожал плечами. - Да у вас склад сгорел, а вас в ведьмы пишут. Сколько ж можно бояться.

Я развернула бумагу на Флорином столе и придавила углы солонкой и кружкой.

Приказ был короткий. Мятежное гнездо у Ока выжечь, не допустив выхода бунтовщиков на договорные земли, людей, буде окажут сопротивление, не щадить, земли очистить для казённой надобности. Внизу тёмно-красная печать Военной канцелярии с мелкими буквами по ободу. Рядом серебристый оттиск короны, королевская контрпечать. Под ними подпись в получении: «Полковник М. Бреннер». Тот же почерк, ровный, как линия окопа, которым мне летом писали «Сегодня не приходите». А строчкой выше: «Писано в Вельмонте, первого дня Листопада».