Первое Листопада. Прошлой осенью Вальден сидел у меня на кухне и ворчал, что выписка про мох застряла: «В День Короны печатей не ставят, все в соборе, а потом полмесяца догоняют».

На заводе в Коломне однажды нашли партию зефира с датой выпуска, когда цех стоял на санитарном дне. Цех стоял, а коробки вышли, и объяснительную писал мастер смены, который этот зефир не взбивал.

- Ефим. Ты знал, что в День Короны печатей не ставят?

- Я сапёр, хозяйка. Нам про печати не докладывали.

- Ни одна канцелярия. Все печатники в соборе, на присяге.

Он посмотрел на бумагу. Потом на меня. Потом сел, впервые за утро, на Флорину табуретку.

- Выходит, бумага-то кривая.

- Может быть. Я не печатник.

- Выходит, его обманули, - сказал Ефим медленно, будто пробовал слова на вкус. - А Камышино пожгли за так.

Вальден сидел в судебной канцелярии над моим делом и там же ночевал. Флорин посыльный Тимка, тот, что прошлой зимой влетал к нам без шапки, сбегал к нему и вернулся с запиской: «Буду послезавтра к вечеру. Ничего не подписывайте. Э. В.»

Дуня приехала назавтра, со вторым обозом. С мешком на спине, красная и злая.

- Хозяйка! Ряпушкины втрое взяли, как вы писали. А на заставе стражник мешок ножом тыкал. Сахар, говорит, без патента. Я ему корень в рот сунула, пусть сам разберёт, сахар это или нет. Плевался. - Она сбросила мешок на пол, и из него пахнуло землёй. - А вода у вас тут невкусная, железом отдаёт. И люди злые. Я троим сказала «день добрый», а они на меня как на козу.

Флора посмотрела на её руки.

- Руки вымой. Фартук на гвозде. Печь левая.

- А вы кто такая будете?

- Флора. Мне можно не здороваться.

Через час Дуня стояла у левой печи и командовала Флориной кухаркой так, будто это её кухня, а кухарка слушалась. Корень мы чистили с Йонасом. Сластёну выкопали наспех, с нашей землёй, чёрной, торфяной. Я растёрла комок между пальцами, и Флорина кухня на минуту запахла Хлябью.

Тёртый корень отжимали через холст, и сок уваривали втрое, пока ложка не начинала в нём стоять. Печёную антоновку протирали и взбивали с белком и сиропом до белой пены. Флора считала вслух. Ярмарка двадцать пятого, место на триста коробок, печь берёт шесть противней, пласт сохнет три ночи.

- Не успеем, - сказала я.

- Успеем, - сказала Флора. - У булочника через стену печь пустая по ночам. Он мне должен с позапрошлой ярмарки.

Ефим до темноты колол во дворе дрова для обеих печей и сложил поленницу, на которую Флорины соседи потом ходили смотреть.

Ночью, когда Дуня уснула на сундуке с соком сластёны в волосах, я сидела над приказом одна. Если бумага кривая, то он двенадцать лет нёс чужую вину. Купил себе вид на неё из окна и платил каждый день. А виноватый, может быть, сидел в Вельмонте и заводил часы.

Огонь пустил он. Этого никакая печать не отменит. Но Голуба плюнула ему под ноги за двоих.

Вальден пришёл на третий вечер, мокрый, с портфелем, в котором шуршал весь свод. Сел за стол и, не снимая плаща, спросил, точно ли у Флоры нет гусей.

- Сначала я, сударыня. Хаген был у меня. Вчера, в канцелярии. Предлагал пять тысяч, чтобы я забыл, что видел обряд. - Он сложил мокрые перчатки одну на другую, ровно, край к краю. - Покушение на подкуп свидетеля. Я записал час.

- У меня он тоже был, - сказала я. - Пятого, здесь, в Флорином кресле. Тоже пять тысяч. И сказал про бабушку, что у неё был красивый голос.

Вальден помолчал.

- Значит, у графа твёрдая цена, - сказал он. - Это полезно знать. Почему вы не сказали мне сразу?

- Думала, сама справлюсь. Я так всю жизнь думаю.

Он записал и это, мелко, на полях. Я положила перед ним приказ.

- Первое Листопада, Эрик. Вы сами говорили, что в этот день печатей не ставят.

Вальден не ответил. Он придвинул свечу, наклонился к бумаге так низко, что едва не лёг носом на королевскую корону, и подышал на неё. Медленно, как дышат на замёрзшее стекло. Потом положил на оттиск два пальца и долго держал.

- Сургуч канцелярии ставит писарь, - сказал он наконец, не поднимая головы. - Ему теплеть нечем, это просто воск. А контрпечать кладёт печатник Палаты. В ней остаётся его дыхание. Сто лет остаётся. Подышите на вашу торговую грамоту, сударыня, она под рукой согреется, как хлеб. А эта холодная.

- Может, от времени?

- Моему учителю приносили печати двухсотлетние. Тёплые. - Он снял пальцы с бумаги и вытер их о сюртук, будто испачкался. - И первое Листопада. В этот день ни один печатник королевства не держал в руках ничего, кроме свечи.

Я вспомнила шестой лист генеральского письма. Он трогал эту корону двенадцать лет назад, в снегу, и она была холодная. Он решил, что от мороза. Двенадцать лет он помнил её холодной и ни разу не спросил себя почему.

- Этого мало, - сказал Вальден. - Холод я докажу в суде. Скажут, что Ефим подменил бумагу в кабаке. Нужен реестр. Каждый приказ Военной канцелярии записывают в книгу Палаты с отметкой обеих печатей. Книги лежат в архиве. А в архив провинциального печатника не пустят и на порог.

Он думал ночь. Утром, десятого, пришёл к Флоре в чистом воротничке и сказал, что идёт к мастеру Ортвину Лауху.

Лауху было восемьдесят, он учил Вальдена печатному делу и тридцать лет просидел в архиве Палаты, пока не оглох на правое ухо. Жил он в мансарде над переплётной и встретил нас в халате, с лупой на шнурке. Меня Вальден представил как свою помощницу, носить лампу.

- Эрик, - сказал он, разглядывая приказ через лупу. - Ты всегда был мальчик аккуратный. Аккуратные мальчики живут долго, если не лезут к казначеям.

- Я знаю, мастер.

- Ты лезешь.

- Да, мастер.

Лаух вздохнул, взял у меня пастилу, которую я принесла на всякий случай, съел два кусочка, подумал и съел третий. Потом написал записку архивариусу Мельху. «Пустить. Под мою голову».

Архив Палаты был в подвале, под той самой галереей, где год назад я стояла чужой женой и смотрела, как зелёным вспыхивает подпись. Здесь было сухо и пыльно, пахло клеем и мышами. Полки уходили в темноту, и Мельх, сутулый, в нарукавниках, вёл нас между ними со свечой, как по шахте.

- Военная канцелярия, двенадцать лет назад, осенняя книга, - бормотал он. - Тут ничего не теряют. Если потеряли, значит, так надо было.

Книга не потерялась. Она лежала на верхней полке, толстая, в коже, с бронзовыми углами. Вальден листал её стоя, и я держала лампу, как и было обещано. Вальдену разрешили сорок минут, и Мельх стоял у него за плечом с часами.

Запись нашлась на третьей странице Листопада. Её внесли четвёртого числа, когда Палата догоняла. «Приказ сапёрному полку в Мшанской марке о выжигании мятежного гнезда у Ока». Подпись главы канцелярии, твёрдая, с острыми углами: граф В. Хаген. Рядом графа «печать канцелярии», в ней отметка. И графа «королевская контрпечать».

Пустая.

На соседних строках, выше и ниже, в этой графе стояли одинаковые значки, мелкие короны, выведенные одной и той же рукой. У этой строки не было ничего.

Вальден сел за конторку у стены и начал писать выписку. Писал долго и чисто, с номером книги и строкой. Потом достал из кармана свою печать, маленькую, медную, подышал на неё и приложил. Бумага под ней чуть засветилась и погасла.

- Эрик, - сказал Мельх тихо. - Тебя за это выгонят. Меня тоже, но мне в Грязнике на покой.

- Знаю.

- Ты печатник третьего разряда из Мшанца.

- Поэтому меня и выгонят быстро, - сказал Вальден. - Не придётся долго ждать.

На обратном пути он молчал, а у Флориного крыльца спросил вдруг, без всякого перехода:

- Сударыня, если меня выгонят, меня возьмут к вам в цех?

- Помощником Дуни.

- Она будет меня бить.

- Будет, - сказала я.

Вальден подумал и кивнул, как будто его это устраивало.

Назавтра Вальден отнёс в Коллегию огранщиков горсть соли из аптекарской банки. Из того самого мешка, который мы взяли с Ока как улику. В Коллегии у него с ученических лет был знакомый лаборант, который не задавал вопросов за коробку пастилы.