Пункт пятый про детей: Феликс и Лотта остаются с отцом, а мачеха обязуется не отправлять их в пансион. Это я вписала для Феликса, хотя он уже уехал в Коллегию.

Пункт шестой был про Пирога.

Пункт седьмой я писала дольше всех. Зачеркнула два раза. Потом написала коротко:

«Супруг обязуется говорить. Словами».

Вальден посмотрел и долго не поднимал головы.

- Этот пункт трудно исполнить через суд, - сказал он.

- А вы проследите.

Генерал пришёл подписывать в воскресенье, в парадном мундире, побритый. Сел, взял перо, посмотрел на семь листов мелким почерком и поставил подпись внизу. Не читая.

- Маттиас. Вы же не прочитали.

- Я вам доверяю.

- Вот именно поэтому и надо читать, - сказала я. - Читайте.

Он взял первый лист. Прочитал. Второй. На третьем, про пастилу, у него дрогнул угол рта. На шестом, про Пирога, он отложил лист и долго смотрел в окно. А на седьмом пункте закрыл лицо рукой. Плечи у него затряслись.

Я испугалась. Потом поняла, что он смеётся. Беззвучно, до слёз. Вальден деликатно вышел.

- Словами, - сказал он наконец, вытирая глаза. - Хорошо. Я вас люблю. Это считается?

- Это считается, - сказала я. - Вписать в протокол.

В конце Листопада приехала Сабина. С дочкой, месяцев десяти, щекастой и сердитой, и с Робертом. Они ехали в Сосновец, в провинцию, где Роберту нашли место счётного чиновника в уездной казне. Четыре кроны в месяц, казённая квартира, и никаких графов.

Девочку звали Марта. Крестить её откладывали до признания, и теперь, с бумагой из Печатной палаты, Сабина попросила меня быть крёстной.

- Ты единственная, кто меня ни разу не пожалел, - сказала она. - Остальные жалеют. Это хуже.

Крестили в мшанской часовне. Марту держала я, тяжёлую, тёплую, она хватала меня за серьгу и сопела. Ладонь сама легла ей под затылок, а локоть сам начал покачивать на счёт, раз-два, медленно. Руки это умели. Откуда, я не знала. Я стояла у купели и искала хоть один раз, когда так же держала Дашу, хоть одну ночь, хоть одну пелёнку. Не нашла ни одного.

Роберт стоял рядом и смотрел на неё.

- Нос у неё Розенов, - сказал он вдруг. - Мне всё равно.

Сабина посмотрела на него так, будто видела впервые. Я отдала ему Марту. Он взял её неумело, но к себе, а не на вытянутых руках.

Дуню я назначила мастером цеха при всех, в обед, и вручила ей ключи от сушилен на кольце. Дуня надела кольцо на палец, потом поняла, что это не тот палец, покраснела и повесила ключи на пояс. Работницы хлопали ложками по столу.

А вечером Голуба позвала нас ужинать.

Голуба сама накрыла стол. Сама поставила миску, сама отрезала хлеба. Генерал стоял в дверях её избы и не входил. Как тогда, у Флоры.

- Ну? - сказала Голуба. - Садись, полковник. Чего в дверях стоять.

Он сел. Голуба налила ему первому. Полную миску, с горкой капусты, и положила сверху ложку сметаны. Потом налила себе и села напротив.

Ели молча. Я сидела рядом и смотрела в свою миску, потому что смотреть на них двоих было нельзя, иначе я бы разревелась.

- Соли мало, - сказал генерал.

- Соли у нас нонче хватит, - сказала Голуба. - Возьми мха пожуй.

Он засмеялся. Она тоже. Потом Голуба посмотрела на меня через стол.

- Я свадьбу свою отдала, девка, мне её не жалко. Щи вот помню, и будет. - Она помолчала. - А у тебя не свадьбу взяли. Горюй, коли горько. Только ешь.

Поздно вечером мы сидели на моём крыльце. Туман лёг на Хлябь низко, по колено. Огоньки ходили над водой, редкие, сонные, будто им тоже пора спать.

- Вы жалеете? - спросил он. - О том, что отдали болоту.

Я подумала. Честно подумала, как он того заслуживал.

- Жалею, - сказала я. - Сегодня в часовне держала Марту и жалела. Его не жалею, его я не помню. А Дашу маленькую жалею, хоть и не помню. Руки помнят, а я нет. - Я помолчала. - А вас я помню. Я бы выбрала вас и без болота. Просто дольше бы шла.

Он стянул перчатку с правой руки, белой до запястья, и положил её поверх моей. Холодную. Я не убрала.

Замуж я выходила в броднях. Другого у Ока не носят, а платье Флора сшила такое, что жалко было тащить его по мху. Серое, как туман, с вышивкой по подолу: клюква, росянка и одна маленькая цапля сзади, чтобы никто не забыл, чья это свадьба. Подол я подвязала, бродни Дуня начистила дёгтем.

- Второй брак, - сказала я Флоре, пока она закалывала мне волосы. В броднях. Мама бы сказала: «Не та беда, что во поле лебеда».

- А что бы она сказала, если бы увидела жениха?

Я выглянула в окно. Генерал стоял у ворот, в парадном мундире, при орденах, и уже полчаса поправлял воротник. Каспер стоял рядом и поправлял ему воротник обратно.

- Сказала бы, что худой, - ответила я. - И накормила бы.

К Оку шли всем Рогозьем. Гать новая, широкая, из морёного дуба: Ефим с мужиками клали её всё лето. Ефим шёл впереди, в новом мундире помилованного сержанта, и выпрямлялся всякий раз, когда на него смотрели. Помилование пришло из столицы той же весной, когда Хагена лишили титула и отправили в Северную крепость, где фонарей нет, только лучина.

За Ефимом шла Голуба. Сама, с клюкой, отказавшись от закорок. «Свадьба не похороны, сама дойду». За Голубой Флора, Дуня, Берта в шляпке с вишнями. Сабина с Мартой на руках. Марта, почти двух лет, всю дорогу пыталась достать с Сабининой шеи бусы.

Феликс приехал из Коллегии на каникулы накануне вечером. Вытянулся за год на полголовы, отрастил над губой что-то, что сам считал усами. Шёл рядом с отцом и нёс его трость.

Лотта шла рядом со мной и говорила. Она говорила весь год. Про лягушек, про то, что у Пирога, кажется, блохи, про то, как Феликс в письме написал «завихрение» с двумя ошибками, про то, что огоньки сегодня надели праздничное, и что, когда она вырастет, будет печатником, хоть девочкам и нельзя. Чем она платит огонькам, Голуба объяснила мне весной: с детей Хлябь не берёт, пишет в долг, пока не вырастут и не решат, оставаться ли у воды.

- Девочкам пока нельзя, - сказал Вальден сзади.

- Вот и посмотрим, - сказала Лотта. Совершенно моим голосом.

Вальден покосился на меня. Я сделала вид, что смотрю на мох.

Мох у Ока стоял зелёный, по щиколотку, весь в красной клюкве. Под водой светился огнецвет, спокойно, ровно, как лампа за занавеской. Огоньки висели над водой гирляндами.

Голуба запела. Генерал снял перчатки и отдал Касперу. Мы опустили руки в Око, по запястье. Вода была холодная, и он поморщился. Он теперь всегда мёрзнет.

Вальден стоял над нами с печатью.

- Свидетельствую, - сказал он, уже без бумажки. - В праздник Двух Вод, у Ока, при живой воде. Хранительница Тиховодья и Маттиас Бреннер, земляной маг. По доброй воле. По договору из семи пунктов, включая пункт о собаке.

- Пункт шестой, - сказал генерал. - Я его до сих пор не понял.

- Никто не понял, - сказал Вальден и поставил печать.

Мы вынули руки из воды. На запястьях у обоих лёг узор, тонкий, как кружево. Серебряный, как полагается. И поверх серебра, по краю, зелёный, как молодой мох.

Голуба кивнула.

- Болото тоже расписалось, - сказала она. - Ино живите.

Гуляли до ночи. Флора привезла три бочонка яблочного вина, Дуня с работницами напекли пирогов, Каспер пытался учить мшанских девок столичному танцу, а они его своему, и победили мшане. Берта плакала в шляпку. Каспер сел к Дуне на лавку и подал ей кружку.

- Вы же только по средам, - сказала Дуня.

- Сегодня четверг.

- Тогда это не считается, - сказала она и кружку взяла. Генерал танцевал со мной один раз, хромая, и мы оба считали, чтобы не сбиться. Он вслух, я про себя.

Ночью, когда все разошлись, я спустилась к Оку одна.

Вода была тонкая. Я чувствовала ладонями: как будто под поверхностью стекло, и за стеклом свет. Я наклонилась.

Из воды на меня смотрела женщина.

Моё лицо, то, коломенское. Короткая стрижка, которой у меня никогда не было. Очки на цепочке. За спиной у неё горела лампа на моей кухне.