Он долго молчал.

- Я трус, - сказал он. - Я сказал про холод. Это неправда. Я сказал так, потому что испугался.

- Вы стояли по пояс в ледяной воде.

- Это легко. Это я умею. - Он усмехнулся криво. - А это нет.

И я засмеялась, потому что это было так глупо и так честно, что ничего другого не оставалось. Он тоже засмеялся, сначала неуверенно, как человек, который давно этого не делал.

- Давайте не торопиться, - сказала я. - Мне надо выиграть суд. Вам надо поговорить с сыном. И нам обоим надо построить гать.

- Не торопиться, - согласился он. Помолчал и добавил: - Сваи нужны дубовые. Ольха сгниёт за три года.

Тут по объездной дороге подъехал Вальден. Он привёз повестку. Слушание по иску барона Ленгарда в городском суде Вельмонта, семнадцатого Клюквенника.

- Я свидетель, - сказал Вальден, покраснев до ушей. - Я сам попросил. Пусть пишут в Палату.

Когда он уехал, я рассказала генералу про человека на дальнем берегу. Про пальто, светлое или, может, серое, против солнца не разглядишь. Про подзорную трубу. Как он опустил её и ушёл не спеша.

Генерал слушал, опершись на трость. Потом достал из-за пазухи узкий деревянный ящичек с выжженным клеймом «Светлоторфа».

- Из-под калильных клиньев, - сказал он. - Другой посуды не нашлось. Я вам говорил про перчатку. Не всё.

В ящичке лежала перчатка. Правая, из тонкой козьей кожи, узкая, на мужчину с маленькой рукой. Такие продают в Вельмонте на Гильдейской, полкроны пара, и носят те, кто руками не работает. В швах на пальцах белел налёт. Я сразу узнала запах, тот самый, с мешков подо льдом.

- Указательный и большой стёрты, - сказал он. - Как будто человек часто берёт что-то щепотью. Я видел такое у огранщиков.

- Он видел нас, - сказала я. - На крыше. И огоньки.

- Я тоже видел огоньки. - Он закрыл ящичек. - И видел, как вода перестала подниматься, когда торф у меня уже ничего не держал. Это были не мешки, Веста.

Я ничего не ответила. Он не стал спрашивать.

Гать начали строить на следующий день. Солдаты Каспера рубили ольху, рогозские мужики тесали. Ефим вбивал сваи вместе с генералом, по колено в воде, с одной кувалдой на двоих. За весь день они сказали друг другу, по-моему, слов пять. Ефим просто подавал верёвку, когда было нужно, и генерал брал её, не глядя.

- Почто молчат-то? - спросила Голуба, которая опять сидела на моём крыльце.

- Мужчины, - сказала я. - Работают.

Вечером, когда гать дошла до середины протоки, на неё с того берега въехал Каспер. Конь шёл осторожно, пробуя брёвна копытом. Каспер спрыгнул и протянул мне бумагу с печатью.

- Армейские госпитали ищут поставщика перевязочного мха, сударыня. Тысяча подушек в месяц, торги в уезде. - Он прочистил горло. - Генерал велел передать, что он тут ни при чём.

Генерал у последней сваи очень старательно изучал кувалду.

Тысяча подушек в месяц. Где во всём уезде мха больше, чем у меня, знали многие. А кто знал, что я его сушу?

- Вы устроили этот заказ, - сказала я.

Генерал пил у меня на кухне чай из единственной целой чашки. Был первый тёплый день Травня, травяного месяца, на Хляби кричали журавли, мох за протокой стал ярко-зелёным. Пирог лежал на подоконнике кверху пузом и вид имел неприличный.

- Я его не устраивал, - сказал генерал.

- Каспер ухмылялся.

- Каспер всегда ухмыляется.

- Генерал, - сказала я и положила на стол бумагу с печатью. - Армия ищет перевязочный мох в Мшанской марке. Где во всём королевстве больше мха, чем у меня? Нигде. Кто в этой марке знает, что я сушу мох? Вы. Кто знает в уезде всех интендантов? Вы.

Он поставил чашку.

- Я назвал ваше имя, - сказал он. - Госпоже Вейде, уездной интендантше. Она спрашивала, где взять мох после Северной кампании, у них раненых больше, чем корпии. Я сказал: в Тиховодье его сушат лучше, чем где-либо. Это правда.

- А меня спросить?

- Я назвал имя. Я ничего не решал.

- Вы решили, что мне это нужно. - Я слышала, как у меня поднимается голос, и не могла его опустить. - Вы решили, что я сама не найду. Вы решили, что можно сказать обо мне интендантше, а мне потом передать через Каспера, что вы ни при чём.

- Веста...

- Вы решаете за меня.

Это была наша первая ссора. Настоящая, как у пары, а не как у соседей через забор. Я поняла это потом, когда он ушёл, а я осталась с его недопитой чашкой.

Торги объявили в Мшанце, в уездной управе, на десятое Травня. Открытые, с образцами. Я решила: пойду. Если выиграю, то сама. Если проиграю, тоже сама. До комиссии оставалось четыре месяца.

- Хозяйка, - сказал Ефим, когда я велела запрягать. - Почто идти-то, коли генерал...

- Именно поэтому.

Ефим вздохнул и пошёл запрягать.

В управе пахло сургучом и сырыми сапогами. За длинным столом сидела не госпожа Вейде, а сухой старик с деревянной ногой. Против меня было двое. Купец из Вельмонта с образцом корпии, щипаной льняной ветоши в плетёном коробе. И Дитрих Пфайль из Мшанца, свояк Тобиаса Крамма, в новом сюртуке, тесном в плечах. Пфайль привёз мешок мха, надёрганного с краю Хляби, вместе с травой, корнями и одной очень удивлённой лягушкой.

Лягушка выпрыгнула на стол интенданта.

- Сударыня Ленгард, - сказал интендант, не глядя на лягушку. - Ваш образец.

Я поставила на стол два фунтовых мешочка из марли. Сухой мох в них был чистый, светлый, перебранный вручную, без единой травинки. Я попросила ведро воды и безмен.

- Фунт сушёного мха, - сказала я и взвесила при всех мешочек. - Теперь смотрите.

Я опустила мешочек в ведро. Мох пил: марля темнела, вода в ведре убывала. Через четверть часа я вынула его и подвесила на безмен. Капало немного. Безмен показал двадцать один фунт.

- Двадцать фунтов воды на фунт мха, - сказала я. - Корпия возьмёт три. Мох держит гной и кровь и не даёт ране загнить, потому что сам кислый, в нём гниль не живёт. Перевязку из мха можно не менять двое суток. Её не надо стирать, её сжигают. И мха на Хляби столько, что хватит на все войны, которые вы ещё не начали.

- Откуда вы это знаете, сударыня? - спросил интендант.

Я подумала о двух мировых войнах, о бабушкиных рассказах, как в Мещёре девочки собирали мох для госпиталей, и об отце, который показывал мне, как сушить сфагнум на жердях.

- Отец рассказывал, - сказала я. Это была правда, просто не вся.

Купец просил серебреник. Я сказала: шесть грошей, тысяча подушек в месяц, в марлевых пакетах, каждый с номером партии. Тогда Пфайль, багровый, сказал: пять. Пять грошей за мох с травой и корнями. Интендант посмотрел на меня.

Я считала в уме. На шесть грошей я ставила в сушильню вторую печь. На пять печи не будет, а старая, подлатанная после воды, будет топиться день и ночь, пока не треснет.

- Пять, - сказала я. - И номер партии на каждом пакете, чтобы госпиталь мог вернуть плохую.

Интендант посмотрел на мою книгу партий, на цаплю на пакете, потом на лягушку у своей чернильницы.

- Подряд ваш, сударыня, - сказал он. - На год, с правом продления.

Я выдохнула и, раз уж решила быть честной, спросила:

- Скажите, генерал Бреннер вам не писал обо мне?

Интендант поднял брови.

- Я в уезде три недели, сударыня. Госпожу Вейде перевели на Ледяной перевал, а меня оттуда сюда. Генерала Бреннера я знаю по имени, как все. О вас мне никто не писал. Торги объявило ведомство, а подряд даю я. По образцу.

На обратном пути я молчала так долго, что Ефим два раза оглядывался, не уснула ли я.

Вечером я поехала в Ольшаны. Генерал подвязывал в саду яблоню, наклонённую ветром к забору. Увидел меня и выпрямился.

- Я выиграла, - сказала я. - Сама. По цене и качеству. Интендант про вас даже не вспомнил.

- Поздравляю.

- И я была неправа. - Это было трудно. Я сорок пять лет не умела извиняться перед мужчинами, потому что Олег никогда не извинялся передо мной, и мне казалось, что это игра в одни ворота. - Вы назвали имя. Это всё. Я накричала на вас за то, чего вы не делали.