Он зацепился за обломок сваи. Лицо белое, губы синие, волосы в инее, хотя мороза не было. Ледянка, так мшане зовут обморок, когда дар выпил из человека тепло до донышка. Я схватила его за ворот, лодка накренилась и черпнула бортом. Генерал весил как две бочки патоки. Я его не подняла. Я его закатила через борт, как бочку, и сама чуть не вывалилась следом.

Обратно я гребла, не чувствуя рук. Женщины уже вылезли через чердачный лаз на крышу, вдвоём с Агафьей мы втащили его наверх.

Крыша была покатая, из тростника, мокрая. Но над трубой ещё стояло тепло, печь отдавала его медленно, торф так умеет. Мы положили генерала спиной к трубе. Я сдёрнула с него мокрый мундир, растирала ему руки, пальцы, ладони, белые, как свечной воск. Женщины молча снимали с себя шали и передавали мне. Пять шалей и мой платок. Сверху я легла сама, потому что другого тепла не было.

- Не помрёт? - спросила Агафья.

- Не дам.

К полуночи женщины уснули под рогожей, прижавшись друг к другу. Лотта легла у меня под боком, положила голову мне на руку.

- Тётя Марина, - прошептала она. - Он упал?

- Он жив, - сказала я. - Упал и встал. Спи.

Она потёрлась щекой о мой рукав и уснула, как выключилась.

Вокруг была вода. Чёрная, ровная, до самого леса. Над ней висели огоньки, сотни, и отражались, так что казалось, будто мы плывём по небу. Генерал дышал редко и мелко. Я считала: раз, два, три, вдох. Раз, два, три, четыре, вдох. Слишком редко.

Я сползла к краю крыши. Вода стояла почти вровень со стрехой. Я опустила в неё обе руки.

Мох под водой был тёплый, как противень, который час назад вынули из печи.

- Подержи воду до утра, - сказала я шёпотом. - Не поднимай больше. Я заплачу.

Хлябь ждала. Я чувствовала, как она ждёт, всеми своими шестью сотнями вёрст. Песню она уже брала, кровь тоже. Я знала, чего она хочет теперь. Я знала это с той минуты, как села в лодку.

- Меня зовут Марина Аркадьевна Зотова, - сказала я. - Мне сорок пять лет. Я родилась в Мещёре, на кордоне, у меня отец был лесничий. Я живу в Коломне, у меня там кухня с жёлтой клеёнкой и чайник со сколом. У меня дочь Даша, ей двадцать два, она рисует. Я не Веста. Я не знаю, где Веста. Прости меня.

Голос сорвался на «прости». Никто не проснулся.

Огоньки над водой дрогнули и потекли ко мне. Они собирались над моими руками, кружились, выстраивались. Я увидела: линия, крюк, две точки и петля. Мшанская буква, за ней ещё одна.

Это слово я знала. В дневнике Весты было стихотворение, где оно повторялось в конце каждой строфы, и на полях детским почерком было выведено по-кадаренски: «знаю».

Знаю, написали огоньки над чёрной водой. Повисели и рассыпались.

Вода не поднялась больше ни на палец.

- Они к вам идут, - сказал хриплый голос у меня за спиной.

Генерал лежал у трубы с открытыми глазами и смотрел на огоньки. Слышать он ничего не мог, я говорила тише выпи.

- Они ко всем идут, кто им поёт, - сказала я.

- Вы не пели.

Я вернулась к нему и снова взяла его руки. Пальцы потеплели, порозовели на кончиках. Он попытался сесть, я придавила его ладонью к трубе.

- Лежите. Вы чуть не умерли.

- Лотта?

- Спит под рогожей, с бабами. Ни царапины.

Он закрыл глаза, и я увидела, как у него разжались челюсти.

- Почему вы пошли в воду? Вам никто не приказывал.

- Там была ваша бочка, - сказал он. - Третья слева. Я считал.

Я засмеялась. Он, кажется, тоже, беззвучно, одними плечами.

- Я держал хуже, чем рассчитывал. Торф. - Он помолчал. - Там, в воде, я думал о вас.

- Вы думали о том, как держать песок.

- И о вас. - Он смотрел не на меня, а на свою руку в моей. - Я не имею права. Я не тот, за кого вы меня принимаете. Есть вещи, которых вы обо мне не знаете. Если бы знали...

- Генерал, - сказала я. - Мне сорок пять, у меня течёт крыша и болят колени, я сама решу, кто на что имеет право.

И поцеловала его первой. Губы у него были холодные и пахли дымом и болотной водой. Свои я отдала тёплыми. Он сначала замер, как человек, который не верит в оттепель, а потом поднял замёрзшую руку и положил мне на затылок, очень осторожно.

Крыша под нами действительно текла, вода просачивалась мне в рукав, и мне было всё равно.

Мы так и пролежали до рассвета, под пятью шалями, у тёплой трубы. Он уснул первым, по-настоящему, ровно дыша. Я считала его вдохи и сбивалась.

На рассвете вода посерела, огоньки погасли, и с той стороны протоки, расталкивая льдины баграми, пошли лодки. Каспер стоял в первой и орал так, что проснулась вся крыша.

Я села и посмотрела на дальний берег, за лодки.

У ольшаника стоял человек в пальто, светлом или сером, против солнца не разобрать. Он держал у глаза подзорную трубу, и труба смотрела на нас. Увидев, что я поднялась, он опустил её и ушёл в ольшаник, не торопясь.

Генерал спал у трубы, и угол рта у него был приподнят, совсем чуть-чуть. Я решила, что скажу ему потом.

Убытки я считала на подоконнике в кухне, потому что стол был занят мокрыми шалями.

Из девяти бочек патоки целы четыре. Пятая треснула от льдины, но вода внутрь не попала, Агафья заткнула щель воском и клялась, что довезёт. Две ушли вместе с гатью. Ещё две стояли на нижней полке, и в них под крышки набралась бурая вода с песком. Их я велела вылить за сарай. Агафья смотрела на это, как на похороны.

Мох в сушильне промок насквозь, печь залило. Гати нет. По моей тетради выходило, что Хлябь за одну ночь забрала ровно столько, сколько заплатила Флора за первую партию.

- Кто-то ей донёс, - сказала я Пирогу. Пирог спал на тёплой печной заслонке и не возражал.

Генерала увезли на рассвете, на первой лодке. Он сам сел, сам поблагодарил женщин за шали, каждую по имени, и даже Агафью назвал Агафьей Савельевной, отчего она потом полдня ходила с прямой спиной. Мне он сказал: «Вы спасли мне жизнь, сударыня». Сударыня. Как будто ночью на крыше лежал кто-то другой.

Я ответила: «Пустяки, генерал». Тоже хорошо придумала.

Каспер, который грузил его в лодку, ухмылялся так, что я хотела стукнуть его веслом. Дуня, которая ночевала в доме и ничего видеть не могла, ухмылялась точно так же.

- Чего? - спросила я.

- Ничего, хозяйка, - сказала Дуня. - Я молчу.

К обеду на плоту приплыла Голуба. Поднялась на крыльцо, опираясь на клюку, села на лавку, развязала верхний платок, подумала и развязала второй.

- Целовалась? - спросила она, глядя мне в лицо.

Я открыла рот и закрыла.

- С генералом? - Голуба кивнула сама себе и стала завязывать платок обратно.

- Голуба, это вышло случайно.

- Ино. Случайно, девка, только в окно ступают. А целуются нарочно.

Страшно мне стало вечером, когда стемнело. Не из-за генерала. Из-за себя.

Я вспомнила кухню в Коломне в ту весну, когда мы открывали «Пастильный двор». Олег пришёл с бумагами, весёлый, пахнущий морозом, и положил их на клеёнку. «Оформим на маму, Маринка. Так проще с налогами, тебе же некогда с этим возиться». Он уже всё решил, сходил к юристу, договорился с мамой. Я расписалась на углу, в переднике, с половником в другой руке. Мне правда было некогда.

Генерал вчера тоже говорил, что не имеет права. И что есть вещи, которых я о нём не знаю. Мужчины, которые знают за тебя, что тебе можно знать, у меня уже были.

Он приехал на третий день. Верхом, в сухом мундире, с тростью, которую ему кто-то выловил из протоки. Лицо из белого стало просто серым от недосыпа.

Мы стояли у остатков гати. Из воды торчали сваи, обломанные на разной высоте.

- Я хотел сказать, - начал он, глядя на сваи, - про ту ночь. Я был не в себе. Ледянка путает голову. Всё было из-за холода.

- Это вы из-за холода, - сказала я. - А я из-за вас.

Он повернулся так, будто взял горячий противень голой рукой.

- Веста...

- Нет, теперь я. Мне не двадцать, генерал. Я не стану делать вид, что на крыше ничего не было. Но и бегать за вами по гати, которой нет, тоже не стану.