Мшане говорили, это проклятье. Я в проклятья не верил. Я знал, чего стоит огонь на этой земле, и знал, что торф помнит долго. Остальное мне ещё предстояло выяснить.

Рассвело. Над мхом поднимался туман, низкий, горький. Я стоял и думал, что сделает мокрая женщина с коленями, когда я приду к ней и предложу деньги. Скорее всего, возьмёт. В Вельмонте у неё нет ничего, кроме серой ленты. Здесь у неё дырявая крыша и Ефим.

Купить землю, пока её не взяла комиссия. Частный владелец с генеральским чином может отказать «Светлоторфу» и тянуть тяжбу годами. Объяснять ей ничего нельзя. Объяснять пришлось бы слишком много, и не только про «Светлоторф».

Я вернулся в Ольшаны с первым светом. Каспер сидел на ступеньках крыльца в шинели. Не ложился, судя по лицу. Увидел меня, встал, одёрнул шинель и сказал не своим, тихим голосом:

- Ваше превосходительство, сторож из Тиховодья. Ефим. Он вас в лицо видел, когда мы её провожали. Побелел, как мука.

Генерал не приехал.

Утром к воротам подъехал Каспер, румяный, с усиками, подкрученными по случаю. С седла он оглядел мою крышу и меня, в переднике поверх шёлкового платья, с тряпкой в руке.

- Доброе утро, сударыня. Его превосходительство велели кланяться и передать, что сегодня быть не смогут. Дела.

- Какие дела у генерала в отставке?

- Государственные, - сказал Каспер с таким лицом, будто сам в это не верил. - С рассвета сидит над картой и ни с кем не разговаривает.

- Передайте, что я не ждала.

- Так точно, - сказал Каспер, и по улыбке было ясно, что передаст он другое.

Он уехал. Я, между прочим, с утра надела единственное платье без пятен от тины. Не для него, конечно. Сорок пять лет, начальник цеха, а стою и обижаюсь, что сосед не заехал. Кризис среднего возраста в средневековье.

- Ефим, - позвала я. - Запрягайте Буланку. Едем в Мшанец.

Восемь вёрст по гати Буланка шла медленно, со вздохами. У кочек рос багульник, и от него даже на холоде тянуло сладко и дурно. Ефим его объезжал, не глядя.

Мшанец стоял на сваях вдоль реки, с мостками вместо тротуаров. Лавка «Мена и заклад» нашлась у самой площади. Скупщик был толстый, с лупой в глазу и руками, которые трогали брошь, как чужую жену.

- Две кроны, сударыня. Камень мутноват.

Я взяла брошь обратно и поднесла к окну. Глаза у меня теперь дальнозоркие, так что держать пришлось на вытянутой руке, зато камень я разглядела хорошо. Чистый, зелёный, как бутылочное стекло на солнце.

- Клеймо вельмонтского мастера Фогеля, - сказала я. Рука Весты помнила это клеймо лучше меня. - Золото полное, не накладное. Брошь свадебная, такие у Фогеля по шесть крон шли.

- То в Вельмонте. Тут у нас глушь.

- Тогда и продам в Вельмонте, - согласилась я и стала заворачивать брошь в платок. Медленно. - Через месяц поеду, а у вас тут как раз зима, торговли никакой, все ваши деньги в заклад ушли.

- Три кроны.

- Четыре. И я не рассказываю в «Сухом сапоге», почём вы берёте Фогеля.

Он посмотрел на меня поверх лупы. Я смотрела на него, как на поставщика яблок, у которого вдруг «урожай не задался». Он отсчитал четыре кроны и пробормотал что-то про столичных без совести.

В будний день торг был жиденький, но цены я записала все. Мёд у бабы с бочонком, тёмный, вересковый, восемь грошей за фунт. Сахар продавали в одном месте, в лавке с жестяной сахарной головой над дверью. Три серебреника за фунт. Тридцать шесть караваев хлеба за фунт сахара.

- Почему так дорого? - спросила я у медовой бабы.

- Гильдейский он, - сказала она. - Сладкий патент. Сахар и всё, что на сахаре, только гильдия продаёт. А мёд божий, на мёд патента нету.

Значит, никакой сахарной пудры. Я стояла между бочонком с мёдом и сахарной лавкой, и в голове у меня вдруг сложилось. Девяностые, Коломна, рынок у вокзала, бабушка в пуховом платке продаёт клюкву в сахарной пудре, в кульках из старых газет. Мы съедали кулёк до остановки.

Сахар мне не по карману, мёд по карману. А вместо пудры можно взять сушёное яблоко, истолочь в муку. Мшанского зимнего у меня полный сад.

У края площади ругались. Рыжая девчонка с коробом клюквы стояла против того самого Лукьяна с безменом и наступала на него грудью.

- Сам ты грош! Ягода вчерашняя, крупная, без листа, гляди! А ну, не трожь короб, а то как дам!

Девчонка была ниже его на голову, конопатая так, что лица за веснушками не видно, и драться, судя по кулакам, умела. Я подошла.

- Почём клюква?

- Два гроша, барыня, - сказала она уже почти городским голосом и вытерла нос рукавом. - Только вам, по знакомству.

- Мы не знакомы.

- Так познакомимся. Дуня я. Ряскина.

- А мне за сколько отдашь, если я весь короб возьму и завтра ещё один?

- Полтора. Но вы мне поесть дадите.

Я взяла короб. А потом, на обратной дороге, сидя рядом с Дуней в телеге, наняла её саму. Три гроша в день, как всем работницам в Мшанце, и обед. Дуня сирота, живёт у тётки в Рогозье «из милости» и хотела куда угодно, лишь бы не мохоедкой.

- Это кто?

- А мы все, - пожала плечами Дуня. - Мшане. Так нас в городе зовут, будто мы мох жрём. Мохоеды.

Двадцать пятого мы с Дуней колдовали на кухне.

- Мёд не кипятить, - сказала я. - Только подогреть, чтобы тёк, как сироп. Закипит, станет горький и потеряет всё хорошее.

- А как понять, что не кипит?

- Палец терпит, значит, не кипит.

Дуня сунула палец в горшок, ойкнула и облизала. Яблоки с вечера сушились в остывающей печи, теперь Дуня толкла их в ступке.

Ягоду в тёплый мёд, потом в яблочную муку, катать, пока не облепится, и по одной на решётку у печи. К вечеру у нас стояли три решётки бурых шариков, похожих на ёлочные игрушки.

Утром двадцать шестого решётки были пустые.

То есть не совсем пустые. На средней сидел зверь размером с крупного кота, похожий на выдру, серебристый, толстый, с мёдом на усах. Увидев меня, он не побежал. Он упал на спину, задрал четыре лапы, высунул язык и замер.

- Ёлки, - сказала я. - Сдох.

- Ворса это, - сказала Дуня у меня из-за плеча. - Притворяется. Они завсегда так, как поймаешь.

Я ткнула ворсу ложкой в толстый живот. Ворса не шелохнулась, только один глаз чуть приоткрылся и тут же закрылся.

- Целую партию, - сказала я. - Три решётки. Ты знаешь, сколько это в себестоимости?

Ворса не знала. Ворса лежала, круглая, как пирог, набитый клюквой. Дуня вынесла её в сад за шиворот, и ворса висела тряпочкой. К обеду она вернулась и легла у печи. Так у меня появился Пирог.

Вторую партию мы сушили под крышкой. Ефим весь день чинил старые решётки из сушильни: новые планки, ольховые, ровные, связанные хитрым узлом, которого я не знала. Мерил на глаз и ни разу не ошибся. Руки у него были широкие, в шрамах, как у отцовых друзей, отслуживших в стройбате. От Ефима в этот день ничем не пахло, кроме ольховой стружки.

Вечером я села считать. Фунт ягоды полтора гроша, четверть фунта мёда два, яблоки свои, бумага на кульки из старых счётных книг Ленгардов, которые нашлись в сундуке. С фунта выходит восемь кульков. Около полугроша кулёк, если не считать мою работу. Мою работу я никогда не считала, в этом и беда.

Дуня сидела напротив и ела брак. Пальцы она облизывала по одному, с толком.

- А генерал-то к вашей земле присматривается, - сказала она с набитым ртом. - Вся деревня знает. Только не он один. Вчера у Хляби городские ходили, в сером, с аршином, мох меряли. Старосте серебреник дали, чтоб не видал.

Она облизала палец и добавила уже без улыбки:

- А кто видал, тому велели помалкивать. Не то, говорят, у самих мох поседеет.

Дуня снова потянулась к браку. Я ничего не сказала. Записала в книжечку «серые, с аршином» под прялкой и словом «ваше».

Потом я написала первую технологическую карту. Буквы рука Весты выводила сама, а слова диктовала я, и как они здесь пишутся, не знала. Вышло «Мёт подогреть, не кепятить», с завитками, красиво и с ошибками. Я исправлять не стала. Пирог у печи вздохнул во сне, и я подложила ему под бок старую варежку.