В пятницу Мшанец гудел так, что слышно было с гати.

Площадь заставили телегами и лотками до самых мостков. Рыбаки вываливали на рогожу окуней и ряпушку, коптильщики развешивали угрей, золотых и жирных, как купеческие пальцы. Бабы из Рогозья продавали корзины и циновки из рогоза. У самой воды старик сидел над рядом стеклянных банок, и в каждой банке медленно вились и прилипали к стеклу пиявки.

- Пиявицы, - сказала Дуня с уважением. - Дорогой товар. Их лекарь берёт.

Ефим поставил нам лоток из двух козел и доски, сам ушёл к лошадям. Мы с Дуней разложили кульки: сорок два штуки, бурые, туго свёрнутые из страниц ленгардовских счётных книг. На одном кульке читалось «Овёс для выезда, 3 кроны», на другом «Портной, долг». Роберт кормил меня из своих долгов, и мне это нравилось.

Четверть часа никто не подходил. Люди шли мимо, смотрели на серую ленту у меня на рукаве и отводили глаза. Одна баба даже перекрестилась. Отпущенная, да ещё проклятое Тиховодье. Я стояла и улыбалась, пока не заболели щёки. Колени гудели от сырости.

- Барыня, так не пойдёт, - сказала Дуня. - Вы стойте, а я сама.

Она забралась на козлы, сунула два пальца в рот и свистнула так, что с крыши лавки взлетели голуби.

- Клюква баская, в мёду да в яблоке! Сладкая, как в праздник, а на вкус кисленькая! Чего мимо идёшь, язык проглотишь! Грош кулёк, грош!

На свист обернулись мальчишки. Я взяла кулёк, раскрыла и протянула самому мелкому, сопливому, в шапке до бровей. Он посмотрел на мать. Мать на ленту. Мальчишка решил сам: схватил ягоду, сунул в рот, сморщился, а потом расплылся.

- Мамка! Сладко!

Через минуту вокруг лотка толкалась ребятня, и я раздала шесть кульков на пробу, по ягодке на нос. За ребятнёй пришли матери. За матерями пришли все остальные, потому что на рынке толпа сама себе реклама. Дуня принимала гроши, ругалась с теми, кто пытался взять два за один, и один раз шлёпнула по руке парня, который полез в короб без спросу.

Через час на доске остались два кулька.

- Беру оба, - сказал знакомый голос. Каспер стоял у лотка в шинели нараспашку и уже отсчитывал медь. - Для его превосходительства.

- Он любит сладкое?

- Не ест вовсе. Но я ему всё равно возьму. Пусть стоит на столе и раздражает.

Он подмигнул Дуне. Дуня посмотрела на него, как на таракана в квашне, и Каспер ушёл, очень довольный.

Я пересчитала выручку. Тридцать шесть грошей, три серебреника ровно. Себестоимость всех сорока двух кульков, вместе с пробными, двадцать один грош. Пятнадцать грошей прибыли за утро. Я пересчитала ещё раз, и вышло столько же.

Дуня осталась сторожить доску, а я пошла по рядам. У лекарни, маленького белёного дома с красной дверью, стояла очередь. Перед дверью на табурете сидел мужчина в сером сюртуке и слушал мальчика лет восьми, приложив ухо к его худой спине. Мальчик кашлял. Сухо, лающе, с присвистом на вдохе, и потом долго не мог отдышаться.

Я остановилась. Я знала этот кашель. У нас в цеху девочки кашляли так после санобработки, когда кто-нибудь разводил хлорку на глаз, а не по норме. Неделю кашляли, потом проходило.

- Так кашляют, когда надышатся тем, чем моют, чтобы не выжило ничего, - сказала я вслух, раньше, чем подумала.

Мужчина поднял голову. Пузырёк у него в пальцах звякнул о край табурета. Он был светловолосый, лет сорока, с мягким лицом и грустной улыбкой, от которой у баб в очереди сразу потеплели лица.

- Интересное сравнение, сударыня. А где вы такое слышали?

- У меня была горничная, - сказала я. Веста бы покраснела, я не стала. - Из прачек.

- Ах, прачки. - Он кивнул и посмотрел на очередь, будто вспомнил о ней. - Адриан Соммер, - сказал он и встал, придерживая мальчика за плечо. - Лекарь здешний. Вы, должно быть, новая хозяйка Тиховодья. Об этом весь Мшанец говорит, не обижайтесь. Мы тут живём сплетнями, как Вельмонт газетами.

Он дал матери мальчика пузырёк с мутной микстурой и денег не взял. Мать поцеловала ему руку. Он смутился, по-настоящему, до розовых ушей. Самый приятный человек в уезде, подумала я. Таких на фабрику не брали: слишком хорошие, через полгода сгорают.

Мимо пробежала рыжая собака коптильщика, остановилась у Соммера, прижала уши и зарычала. Глухо, из самого брюха. Соммер виновато развёл руками.

- Не любят они меня. Я же лекарь, от меня пахнет лекарней.

От него действительно пахло. Когда он протянул мне руку, от рукава потянуло побелкой и ещё чем-то, едким и смутно знакомым. Лекарня, подумала я. Белят стены, моют полы. Мне ли не знать, чем пахнет чистое помещение.

- Слышал, вы затеяли дело, - сказал Соммер. - Позвольте совет. В Рогозье много вдов и девушек без приданого. Им очень нужны деньги, а работать они умеют, руки у мшанок золотые. Наймёте десяток, они за вас горой встанут.

- Спасибо, доктор. Учту.

- И заходите, если кашель. Туманы у вас нехорошие.

Он улыбнулся и вернулся к очереди. Я пошла дальше и думала, что совет хороший. Дуня у меня одна, а в Рогозье тридцать дворов. За углом я всё-таки достала книжечку и записала: «Рукав доктора. Чем белят лекарню? Спросить Дуню». Подумаю потом.

У сапожника я купила сапоги. Высокие, из дёгтярной кожи, на толстой подошве, за два серебреника. Сапожник сказал, что сносу им не будет, и я поверила, потому что от одного их запаха хотелось идти по болоту. У вдовы в соседнем ряду взяла тёмную клетчатую юбку, вязаную кофту до колен и платок, всё за серебреник. Корсет я сложила в мыслях в сундук и закрыла крышку.

Когда я вернулась к лотку, возле Дуни стоял человек. Худой, в длинном сюртуке гильдейского сукна, с жестяной сахарной головой на лацкане. Карандаш у него был за ухом, а в руках записная книжечка в клеёнке. Он смотрел на пустую доску, потом на меня, и что-то писал.

- Это кто? - шёпотом спросила я у Дуни.

- Крамм. Гильдейский приказчик, - так же шёпотом ответила она. - Из сахарной лавки. Его тут все боятся.

Я подошла ближе и увидела страницу. Посередине крупно, с нажимом: «Ленгард, Веста. Тиховодье. Клюква в мёду, грош». Ниже стояла цифра сорок два, а рядом вопросительный знак.

Крамм дописал, закрыл книжечку и сунул карандаш за ухо. Подошёл к лотку. Вежливо снял шляпу.

- Сладкое без патента продавать не положено, сударыня. Ждите бумагу.

Утром я чинила крыльцо.

Крыльцо просело на ладонь с левого края, и нижняя ступенька ходила под ногой. Ефим с рассвета ушёл в Рогозье узнать про дранку, Дуня перебирала клюкву на кухне, так что ступеньку я взяла на себя. В клетчатой юбке, в вязаной кофте до колен и в новых дёгтярных сапогах, первых за много лет, в которых не стыдно и не больно. Я подложила под опору плоский камень и стала осаживать топором, обухом вперёд. От каждого удара подвеска-веретено выскакивала из-под кофты, я заправляла её обратно и снова била.

Тут и подъехали. Генерал сидел на сером коне прямо, как на смотре. За ним Каспер, за Каспером на рыжей кобыле мальчик лет четырнадцати, в очках, рыжеватый, в мундирчике кадетского покроя, с лицом человека, которого везут к зубному.

Я выпрямилась с топором в руке. Поясница сказала мне всё, что думает о плотницких работах после сорока.

- Доброе утро, сударыня Ленгард, - сказал генерал и спешился. Трость он отстегнул от седла не сразу, сначала постоял, держась за стремя. Колено, поняла я. Сырость.

- Доброе утро. Простите, что без шёлка. Шёлк в болоте не держит.

Его взгляд скользнул по моей кофте, по сапогам, на секунду задержался на веретене, которое опять выскочило наружу, и ушёл на дом. Вот тут я и разозлилась. Он смотрел на мой дом так, как я смотрела на новый цех перед приёмкой. Цоколь. Трещина по северной стене, от угла до окна. Крыльцо. Водосток, которого нет. Крыша. Он не сказал ни слова, но я видела, как он всё это пересчитывает и ставит в смету.

- Генерал, вы мой дом штурмовать собрались или покупать?