Вальден вернулся к вечеру и положил передо мной листок с выводом лаборанта.

- Это отработанная соль огранки, - сказал он. - Ею промывают огнецвет после резки. Она вытягивает из камня остаток света. Её нельзя выбрасывать, её сдают обратно в Коллегию бочками, под расписку. Если высыпать в воду, вода умирает, и всё, что на ней растёт.

Я посмотрела на банку. Белые крупинки, чуть с голубым отливом, как снег при фонаре.

- Эрик, - сказала я. - Вот вам проклятье Тиховодья. В банке. Его возят на телегах и сыплют в болото мешками. Мох у Ока буреет от соли в воде. Я тут ни при чём.

Он долго смотрел на банку, а потом потёр переносицу, как человек, у которого внезапно заболела голова.

- Я десять лет подшивал жалобы на мшанское колдовство, - сказал он. - Ни одну не читал внимательно.

Потом он сидел с Ефимом в Флориной гостиной три часа и записывал показания. Ефим отвечал стоя. Вальден трижды просил его сесть и на четвёртый раз сдался. Утром Ефим уехал домой. Перед отъездом он сложил Флоре ещё одну поленницу.

В тот же день пришёл судебный посыльный с подтверждением: суд над Вестой Ленгард по обвинению в чародействе и по иску барона Ленгарда, большой зал городского суда, дата прежняя.

Вечером я села писать генералу. Мох в банке на подоконнике, который я привезла из Тиховодья, порыжел по краям от столичной сухости, и я капнула на него из кружки. Написала: «Приказ поддельный. Контрпечать холодная, потому что её никто не клал». Перечитала. Похоже было на отчёт технолога. Человеку, который месяц ждал ответа, так не пишут.

Я написала второй лист. Про то, что он мог сказать мне всё ещё зимой, на льду. Порвала. Третий начинался словами «Маттиас, я», и дальше я не знала. Я сложила его вчетверо и положила в шкатулку, к его письму, к письмам Ады и к банке.

Он решал за меня. Теперь я держала в шкатулке бумагу, которая могла снять с него двенадцать лет, и решала за него. От этой мысли я встала, прошлась по кухне и перевернула пастилу на день раньше, чем надо.

Вальден сидел у печи над выпиской и пересчитывал на пальцах пункты. Он поднял голову.

- Генерал Бреннер знает?

- Нет. Он думает, что виноват.

- Тогда, боюсь, он придёт в суд каяться.

- Значит, я напишу ему сегодня.

- Не пишите. - Вальден загнул ещё один палец. - Выписку заверят в Палате только к суду. Письма в Ольшаны идут мшанской почтой, а мшанская почта ночует в конторе «Светлоторфа». Если граф узнает раньше времени, книга в архиве пропадёт за одну ночь, и Мельх уедет на покой досрочно. Подождите.

Я посмотрела на шкатулку.

- Он все эти дни будет думать, что сжёг деревню сам.

- Да, - сказал Вальден. - Это цена.

Я не стала спорить. Закрыла шкатулку на ключ. За окном на Гильдейской улице горели голубые фонари, а мох в банке на подоконнике пил то, что я ему капнула.

На третий день пастилу переворачивают. Это закон, и никакой суд его не отменяет. Поэтому в ночь на пятнадцатое я стояла у Флориной печи в рубашке и шали и переворачивала пласты, а на подоконнике в банке сидел мой мох из Тиховодья. Флора сказала, что в столице с мхом разговаривают только ведьмы и поэты, и спросила, кто я из двух. Я ответила, что технолог.

Гигрометр из Вестиной косы показывал, что столичная печь сушит быстрее моей торфяной и злее. Я отодвинула противень на ладонь от жара.

Перед полуночью я подошла к окну задёрнуть занавеску. На углу под фонарём стоял высокий человек в плаще, с тростью, и смотрел на наш дом. Свет падал ему на плечи, лица я не видела. Я держала занавеску и не задёргивала. Потом отошла к печи и долго переворачивала пласт, который уже перевернула. Когда я снова выглянула, под фонарём никого не было.

В дверь постучали уже за полночь. Негромко, два раза, потом ещё раз.

Я взяла кочергу, потому что ничего другого под рукой не было, и открыла.

На крыльце стояла Сабина. Тёмный плащ с капюшоном, узелок через плечо, а на руках свёрток в клетчатом одеяле, из которого торчал крошечный кулак.

- Можно? - спросила она. - Или вы меня кочергой?

- Заходите, пока соседи не увидели.

Я усадила её на лавку у печи. Наверху загремело, и на лестнице появилась Флора в ночном чепце с оборкой и тоже с кочергой.

- Это кто? - спросила Флора.

- Баронесса Ленгард, - сказала Сабина. - Нынешняя. И Марта.

Флора посмотрела на неё, на свёрток, на меня. Поставила кочергу к стене и пошла греть молоко. Флора всегда сначала кормит, а выводы делает потом.

Сабина развязала узелок одной рукой. Внутри лежала толстая книга в коричневом переплёте с медными уголками.

- Счётная книга Роберта. Он ведёт её с двадцати лет. Ему кажется, что если долг красиво записать, его как будто меньше.

Я открыла. Почерк ровный, с завитками. Читать пришлось на вытянутой руке: глаза у Весты были такие же сорокапятилетние, как мои.

«На мшанское дело, от гр. Х., 400 кр.» «Стряпчим по отступному, 60 кр.» «Соль, А.С., 120 кр., через гр. Х.» И дальше, месяц за месяцем, суммы от графа Хагена, ровные, как зубы.

- Откуда она у вас?

- Из его стола. Ключ он держит в табакерке. Двадцать лет держит ключ в табакерке. - Сабина взяла у Флоры кружку и отпила. - Вы думаете, зачем я пришла.

- Думаю.

Она посмотрела мне в лицо. Так смотрят люди, которые долго решались.

- Марта не от Роберта. От Леопольда, моего покойного мужа. Вы, наверное, и так поняли ещё летом, в Тиховодье.

- Я посчитала, - сказала я. - Я всё считаю. Это у меня болезнь такая.

- Месяц назад Роберт пошёл к модному лекарю на Соборной. Хотел порошок, чтобы следующий был сын. Лекарь его осмотрел, расспросил про детские хвори и сказал: после жабы детей не бывает. Совсем. - Сабина криво улыбнулась. - Роберт пришёл домой и разбил вазу. Потом вторую. Потом сказал, что не станет растить купеческого подкидыша.

Флора у плиты стукнула ложкой о край кастрюли так, что звякнуло.

- А граф? - спросила я.

- Граф знал раньше Роберта. Граф всегда знает раньше. Он приехал ко мне сам, когда Роберта не было дома. Признание Роберта ещё не скреплено, до первого Мартиного дня рождения его можно оспорить, а Роберт может отказаться. Граф сказал: откроешь рот, барон откажется, и дочь отдадут братьям Розена. Будешь молчать, барон поставит печать. - Она поправила на дочери одеяло. - Вы братьев Розена не видели. Я видела.

- Тогда почему вы здесь?

- Потому что вчера Роберт напился и сказал, что после суда откажется всё равно. Граф так решил. Им не нужна жена, которая видела эту книгу. - Сабина помолчала. - И потому что вы нас вытащили из тумана. Обеих. Я тоже умею считать, Веста. Я посчитала, кому должна больше.

Она рассказала ещё одно. Весной Хаген говорил с Робертом в кабинете при закрытой двери, а она стояла за дверью с подносом. Граф сказал: «Соль для мшанского дела оплачена, дальше не ваша забота». Сабина тогда решила, что речь о соляном откупе.

Я слушала, а у меня в голове всё вставало по полкам, как банки в кладовой. Старая нянька Ленгардов на рынке: маленький Роберт болел жабой, и доктор качал головой. Сабинин живот на галерее Печатной палаты. Траурная лента с буквами «Л.Р.». И строчка из дневника, которую я помнила наизусть: «Свекровь опять говорила, что у Ленгардов всегда поздно. Значит, это я».

Не она.

Двадцать четыре года Веста думала, что сломана она. Вышивала и молчала за столом, когда свекровь говорила про кровь Ленгардов. А сломано было в нём, и с самого детства. Мне захотелось пойти к Роберту прямо сейчас, в шали и с кочергой. Я отложила это до утра, в книгу обид, на отдельную страницу.

Вальден снимал у Флоры комнату под крышей. Я поднялась и постучала. Он открыл в клетчатом халате и ночном колпаке с кисточкой.

- Эрик, у меня вопрос по праву. Чисто умозрительный.

- В два часа ночи умозрительных вопросов не бывает, - сказал он. - Слушаю.

- Допустим, муж развёлся с женой по бесплодию. А потом выяснилось, что бесплоден он сам, с детства. Что тогда с разводом?