Утром Ефим колол дрова, трезвый, с тёмными кругами под глазами. Я принесла ему кружку горячего морса.

- Спасибо, хозяйка, - сказал он и не поднял глаз.

Спросить было проще всего. На фабрике я спрашивала сразу: кто вылил брак в канализацию. Но человек на коленях на чужом пепелище не брак. Мама говорила: не спросясь броду, не суйся в воду.

Десятого Листопада мы с Дуней поехали в Мшанец. Ефим отвёз нас на телеге до тракта и остался чинить колесо у кузнеца.

Контора Печатной палаты занимала полдома на площади, напротив «Сухого сапога». Во дворе гуляли гуси, злющие. Мы прошли через двор, гуси проводили нас взглядами и зашипели вслед.

Внутри пахло сургучом и мокрой шерстью. За конторкой сидел худой мужчина лет тридцати пяти, с пером за ухом и вторым в руке. На нём был серый сюртук, застёгнутый на все пуговицы, и выражение человека, у которого в жизни всё по описи.

- Эрик Вальден, печатник, - сказал он, не вставая, потом спохватился и встал. - Сударыня?

- Ленгард. Отпущенная, - сказала я и сама положила на конторку гильдейскую бумагу. - Мне нужна торговая грамота.

Он прочёл бумагу, сложил её вдвое и вздохнул.

- Сударыня, по своду поручителем отпущенной может выступить дворянин или гильдия. Дворянин у вас есть?

- Есть один, предлагался. Я отказалась.

- Отказались, - повторил он, и перо в его руке замерло. - А гильдия?

- Гильдия прислала мне вот это.

- Тогда, к сожалению, я не могу...

Я положила на конторку второй лист. Бумагу схода Рогозья, с крестами, кружками и одной особенной закорючкой в виде рогозины.

Вальден посмотрел на неё с вежливым ужасом, потом снял с полки толстый том в коже и стал листать. Листал долго, и Дуня за моей спиной начала переминаться.

- Вот, - сказал он вдруг другим голосом. - Мшанский договор, статья сорок шестая, приложение о местных обычаях. «Сход марки вправе ручаться за хозяйку прялочной земли во всех делах, где свод требует поручителя». - Он поднял на меня глаза, и глаза у него блестели. - Тридцать лет никто не применял. Я и сам забыл. Но статья не отменена. Значит, действует.

Он был доволен находкой больше, чем я: у меня в голове щёлкало другое слово.

- Прялочной, - сказала я. - А моя земля, по бумаге, больше не прялочная.

Вальден медленно сел.

Я рассказала ему всё, от подписи до комиссии. Достала из сумки свёрток в промасленной коже и развернула грамоту Ярины на его конторке, придавив угол его же чернильницей. Он читал её без Ефима, легко, только иногда водил пальцем по строке.

- Вы читаете по-старомшански, - сказала я.

- Моя бабка из Сухой Гривы, - ответил он, не отрываясь. - Я это не афиширую.

Дочитал, откинулся на стуле и долго молчал.

- Грамотно, - сказал он наконец и сам поморщился от слова. - Простите. Грамотно составлено. Ваш муж не мог отдать вам эту землю, потому что она ваша. Но вы подписали, что приняли её от него, и для столичного реестра она стала его бывшим имуществом. Бумага переспорила землю.

- А вернуть?

- Прялочное право в марке действует по договору, и Палата обязана его признавать. Вернуть его можно. - Он постучал пальцем по нижним строкам грамоты. - Хлябь должна признать хозяйку у Ока. При свидетеле-печатнике, который запишет обряд и поставит печать.

- И как это делается?

- В том и беда, сударыня. Обряда никто не помнит. Последний проводили при Ярине, а то и раньше.

Дуне пришлось подписаться свидетельницей при бумаге схода. Вальден подвинул ей перо, она взяла его в кулак, как ложку, покраснела до корней рыжих волос и поставила крестик. Маленький и кривой.

Вальден посмотрел на крестик, потом на Дуню.

- Вы не обучены грамоте, сударыня?

- Я не сударыня, - буркнула Дуня. - Я мохоедка. Нам грамота почто?

- Для порядка, - сказал Вальден очень серьёзно. - Свидетель, не умеющий читать, может подписать что угодно. Это непорядок. Если хотите, по вечерам после конторы. Бесплатно.

Дуня открыла рот, чтобы нагрубить, и не нагрубила. Я впервые видела, чтобы Дуня не нашлась.

Грамоту обещали выписать через два дня. Мы вышли во двор. Вальден вышел нас проводить, увидел гусей и остановился на пороге.

- Они числятся за трактирщицей, - сказал он, как будто это всё объясняло, и подождал на пороге, пока гуси уйдут за угол.

Потом вспомнил о деле и ушёл внутрь.

Пошлину, серебреник и шесть грошей, я отсчитала ещё в конторе. От площади к тракту дорога шла мимо лекарни. Соммер стоял на крыльце и отдавал бабе в мокром переднике пузырёк тёмного стекла. Увидел меня, поклонился. Второй такой же пузырёк стоял у него на перилах, и я попросила посмотреть. Вынула пробку. Пахло горькой травой, а под травой тем самым, едким, что тянулось от его рукава на ярмарке.

- Что это, доктор?

- Микстура от кашля. Настойка на извести, старый рецепт, - сказал он легко, будто ждал вопроса. - Прачки без неё зиму не переживают.

Звучало гладко. Я вернула пузырёк, а в книжечке зачеркнула «Спросить Дуню». Одной чертой, так, чтобы читалось.

Вечером я села за кухонный стол с углём и большим листом обёрточной бумаги. Написала сверху: «План на год». И дальше, как писала когда-то технологическую карту на новую линию. Продукт: клюква в мёду, потом пастила, узнать у Голубы, чем тут подслащивали без сахара и мёда. Рынок: Мшанец по пятницам, потом Вельмонт. Деньги: женщины по три гроша, Ефим четыре, котёл три серебреника, плахи на сушильню, пошлина уже ушла. Право: Око, обряд, печатник, двадцать первое Клюквенника, через год.

Голуба зашла на огонёк, прочла через моё плечо слово «обряд» и постучала по нему клюкой.

- Не сейчас, девка. Ночь придёт, тогда.

- Какая ночь?

- Двух Вод. Раньше Хлябь и слушать не станет.

Я перечитала, взяла гвоздь и молоток и прибила лист к стене над столом. Гвоздь вошёл криво. Я его не стала поправлять.

Вальден приехал двенадцатого сам, верхом на смирной кобыле, с грамотой в кожаной папке. Сказал, что по своду должен осмотреть место торговли. Осмотрел кухню, сарай и меня. Потом попросил стол, перо и сургуч.

Печать он доставал из футляра, как ювелир. Приложил к бумаге, подержал. Под печатью проступил серебристый узор, тонкий, как иней на окне, и лёг на лист. Вальден подул на него и подал мне грамоту.

Я держала её дольше, чем нужно. Бумага была тёплая.

Он заметил лист на стене. Подошёл, прочёл и ничего не сказал. Только кивнул, как кивает человек, который нашёл в чужом своде правильно оформленную статью.

Потом, не отходя от листа, сказал тише:

- И ещё. На ваше имя пришёл запрос из столицы. Казначейство интересуется, не продаёте ли вы землю. Казначейство, сударыня. Не муж.

Я взяла уголь и дописала внизу, под словом «Право»: «Казначейство». Подчеркнула два раза. Вальден посмотрел, как я подчёркиваю, и ничего не добавил.

Дуня в тот вечер получила первый урок: «А», «Б» и своё имя, выведенное Вальденом на дощечке. Он уехал затемно, а она сидела у печи до полуночи и водила пальцем по дощечке, шевеля губами. «А». «Б». «Дуня». Пирог лежал у неё в ногах и не мешал.

Мшанское зимнее висело на ветках плотно, по три-четыре на побеге. Твёрдое, зелёное с красным боком, кислое так, что сводило скулы. Через неделю такое яблоко становится сладким, через месяц медовым. Если до него не доберутся заморозки.

Заморозки обещала Голуба. Её колени, сказала она, врут реже столичных газет.

Утром четырнадцатого я стояла в саду с двумя корзинами и считала. Сорок одичавших деревьев. Нас трое: я, Дуня и Ефим, которому на лестницу с его спиной лучше не лезть. Женщины из Рогозья придут, но у них свои огороды, и раньше покойника их не жди. Выходило, что половина урожая останется воронам.

Тут у ворот затопали. Я выглянула и увидела строй. Двадцать солдат в серых куртках, с мешками и корзинами вместо арбалетов. Сержант с усами щёткой. Каспер на рыжем коне. И генерал, на вороном, с тростью поперёк седла.