- Это кто? - спросила я.

- Лукьян, скупщик. Из Мшанца, - сказала Голуба. - Грош за фунт даёт.

- Грош?

- А то. Кому она, клюква-то, нужна?

Я посмотрела, как Лукьян взвешивает короб, как отсчитывает медяки девчонке лет пятнадцати, у которой руки красные до локтя от холодной воды. Грош. А в Вельмонте на рынке, если верить памяти Весты и хозяйке «Гуся и подковы», та же клюква шла по четыре. Значит, три гроша с фунта Лукьян клал себе в карман, минус телега и дорога. Эту арифметику я знала по снабженцам наизусть, и меня затрясло, как будто это мой короб он взвешивал.

- А в Мшанце почём сдаёте? - спросила я у Лукьяна.

Он оглядел мою серую ленту, столичное платье в грязи по колено и хмыкнул в бороду.

- А вам на что, барыня? Вы ж не торговка.

- Пока нет. Вы берёте по грошу, в Вельмонте по четыре. Телега до Вельмонта на фунт и гроша не съест.

- Считает она. - Лукьян сплюнул в мох. - А пошлину на заставе кто считал? А усушку? Ягода за три дня в коробе на пятую часть садится.

Про заставу я не знала. Про усушку должна была догадаться сама. Лицо у меня стало горячим.

- Ну пусть два гроша вам на пошлину и дорогу, - сказала я. - Тогда девкам полтора.

- Ступайте, барыня, торгуйтесь со своей Хлябью.

Девчонка с красными руками уже несла короб назад, к бабам. Я посмотрела на безмен. Крюк у него был подогнут, а Лукьян держал безмен так, что большой палец лежал на гире.

- И палец уберите, - сказала я. - У вас пустой короб полфунта тянет. Перевесьте.

Бабы перестали петь. Лукьян посмотрел на меня, на баб, на свой палец и перевесил. Девчонке досталось на грош больше. Она зажала его в кулаке и убежала, не поблагодарив.

Голуба рядом крякнула, и непонятно было, одобрительно или наоборот. Потом ушла к своим, не попрощавшись. Я вернулась в дом одна.

Ефим молча поставил передо мной кружку горячего брусничного отвара и ушёл к себе. Я посмотрела ему в спину.

Тут меня и догнало. Денег на кровельщика нет, кровельщика, судя по всему, тоже нет. Зима здесь, как сказала память, долгая. Даши нет. Зато есть Ефим, который пьёт, и старуха, которая смотрит насквозь. А ещё голос в тумане, который знает моё имя.

Я пошла в баню, потому что там была дверь с засовом, и заплакала. Коротко и зло, как плачут на работе в туалете, чтобы никто не видел. Минут пять. Потом вытерла лицо подолом чужого платья и сказала вслух:

- Да чтоб вас всех.

Котёл в бане был чёрный от копоти и зелёный изнутри. Я нашла у порога пучок сухого мха, песок с протоки и принялась драить. На фабрике меня этому никто не учил, меня этому учила мама на кухне санатория: не та беда, что во поле лебеда, а та беда, что котёл немытый. Мама всегда переделывала поговорки под задачу.

Тёрла я долго. Баня прогрелась от солнца в маленькое оконце, пахло старым деревом и мхом, и я присела на полок перевести дух. Глаза закрылись сами.

Мне приснился потолок. Белый, в трещинках, с жёлтым пятном в углу, похожим на карту Африки. Где-то рядом пищало, ровно и противно: пип, пип, пип. Пахло больницей. А потом голос, близко, такой родной, что у меня перехватило горло:

- Мам. Мам, ты меня слышишь?

Даша. Я хотела ответить, хотела повернуть голову, но голова не поворачивалась.

Я проснулась на полке. Сердце колотилось. В бане было тихо, только с ольхи за окном падали капли.

Я села, взяла мох и стала тереть дальше, с такой злостью, что песок скрипел о медь. Если там, в больнице, кто-то лежит и Даша сидит рядом, я ничего не могу с этим сделать. Отсюда не могу. А здесь могу отмыть котёл. Здесь могу залатать крышу. Глаза боятся, руки делают.

Год у меня есть, решила я. Сначала перезимовать. Весной хотя бы станет понятно, сколько стоит дранка.

Котёл засиял. Я разогнулась, держась за поясницу, и увидела в дверях Голубу. Сколько она там стояла, я не знала. Опиралась на клюку и смотрела, прищурившись, на меня, на котёл, на мои красные руки.

- Не та ты, - сказала она. - Та бы плакала, а ты котёл драишь.

Мох выскользнул у меня из пальцев и шлёпнулся в котёл. Я заставила себя улыбнуться.

- Наплакалась уже. Развод, бабушка. Знаете, как бывает.

- Знаю, - сказала Голуба. - Много чего знаю.

Она развернулась и пошла через двор к воротам, мимо прялки на столбе. У ворот обернулась, сощурилась на меня через вечерний свет.

- По ночам к воде не ходи. Там нонче дитё бродит. Генеральское.

К воде я, конечно, пошла.

Не сразу. Сначала полночи лежала и смотрела в окно, где над камышами у протоки кружили огоньки. Я видела блуждающие огни на Мещёре, отец показывал: висят себе над болотом, мигают, гаснут. Эти не висели. Они метались туда и обратно, сбивались в кучку, рассыпались, снова сбивались, как куры, когда в курятник лезет хорёк. Смотреть на это было неприятно.

Дитё бродит. Генеральское.

Я надела поверх ночной рубашки шерстяное платье Весты, сапоги на босу ногу, накинула шаль, взяла фонарь и вышла.

Ночь была тихая и не холодная. Туман лежал низко, по колено, и пах обычной болотной сыростью, без хлорки. Я пошла через сад к пристани, где камыш стоял стеной в рост человека. Огоньки над ним заметались сильнее.

В камышах что-то белело. Я подняла фонарь и увидела девочку. Маленькая, лет девяти, в длинной ночной рубашке, босиком, светлые волосы до пояса.

Она шла медленно и ровно, не глядя под ноги, руки вдоль тела, прямо от берега на открытый мох. Мох под её босыми ступнями прогибался и пускал воду. Дальше, в трёх шагах перед ней, лежал ровный зелёный ковёр, ярче всего вокруг. Зыбун. Под таким ковром может быть два метра воды, а может быть десять.

Я чуть не закричала. Отец сказал бы: не кричи, она проснётся и дёрнется. Не беги, сама провалишься.

Я поставила фонарь на доски пристани, вытащила из-под настила длинную жердь и легла на мох. Плашмя, раскинув руки и ноги, как морская звезда. Вес надо распределить, тогда держит. Мох принял меня холодно и мокро, вода сразу пропитала платье. Я поползла, толкая жердь перед собой.

Девочка сделала ещё шаг. Мох под ней пошёл вниз, и она провалилась по колено, потом по пояс, без единого звука, как будто так и надо.

- Хватайся, - сказала я негромко и подсунула жердь ей под руку. - Держись, маленькая.

Рука её во сне сжалась на жерди. Я потянула. Мох чавкнул, девочка поехала ко мне, и я подхватила её под мышки. Сама в тот же миг ушла вниз. Ноги нашли пустоту, вода дошла до пояса и остановилась: под коленом оказался корень, твёрдый, как ступенька. Повезло. Я вытолкнула девочку на кочку у берега, ухватилась за камыш и выбралась следом, вся в тине.

Тут она проснулась. Открыла глаза, увидела чужую мокрую женщину, ночь, воду и забилась у меня в руках, как пойманная рыба. Молча. Ни крика, ни плача, только дыхание и локти, которыми она пихала меня в грудь. Это было страшнее любого крика.

- Тихо, тихо. Ты дома скоро будешь. Я тебя не обижу.

Она не слушала. И тогда огоньки спустились. Они слетели с камышей все разом и сели мне на плечи, на шаль, на мокрые рукава. Маленькие, с ноготь, тёплые, как угольки, которые уже не жгутся. Свет от них был мягкий, зеленовато-золотой. Девочка замерла. Она смотрела на них во все глаза, и руки её перестали бить меня в грудь. Потом она осторожно протянула палец, и один огонёк сел ей на ноготь. Я боялась пошевелиться.

С той стороны сада залаяли собаки. Замелькали фонари, затопали сапоги, затрещали ветки. Огоньки снялись с меня и улетели в камыш. Из темноты выскочили две большие собаки, обнюхали меня и, как ни странно, завиляли хвостами. За ними шёл высокий человек с тростью и фонарём, и шёл он так быстро, что трость была ему скорее помехой.

Он был широкий в плечах, весь седой, коротко стриженный, без шапки. В свете фонаря лицо его казалось вырезанным из того же морёного дуба, что и клюка Голубы. За ним спешил молодой человек в мундире нараспашку.