- Огоньки тоже смеются.

Она вернулась на место и улыбнулась в кашу. Феликс кашлял, генерал стучал его по спине и всё ещё смеялся, и я сидела в чужой кухне с маслом в каше и думала, что вот так, наверное, выглядит то, чего я так долго боялась. Ничего страшного в нём не было.

Когда я выходила со двора, к крыльцу подкатила карета, чёрная, лаковая, с серебряным соколом на дверце. Из неё вышла маленькая прямая дама в дорожном сером, седая, огляделась, как оглядывают снятый внаём дом, и увидела меня. Травинки в волосах, чужую шаль, комаров на шее.

- Вы, вероятно, соседка, - сказала она. - Леди Ирма Фальк. Бабушка этих детей. Я приехала посмотреть, как они живут. Не тревожьтесь, ненадолго. Ровно настолько, насколько понадобится.

Генерал вышел на крыльцо и остановился. Лотта за его спиной молча взяла его за палец.

Морошка в тот год уродилась впервые за три года. Бабы из Рогозья несли её корзинами, янтарную, мягкую, капризную: день передержишь, и она течёт. Я варила мармелад. Морошку протереть через сито, косточки отдельно, на отвар. Пектина в ней мало, поэтому яблочный отвар из ранней падалицы, зелёной и злой. Патока из сластёны, лист болотного мирта, и в конце, когда масса уже тянется с ложки, капля клюквенного сока, чтобы цвет не тускнел. Флора прислала письмо из трёх слов: «Ещё. Всё. Сразу».

К середине Морошника, макушки лета, когда до комиссии оставалось два месяца, у меня было сорок работниц, три сушильни, армейский заказ на тысячу подушек мха и журнал партий на двести тридцать страниц. В конце месяца я села с Феликсом считать. Мы сошлись до гроша.

- Шестьдесят крон чистыми, - сказал Феликс. - За месяц.

- Корова стоит три, - сказала Дуня от двери. Она всё считала в коровах. - Двадцать коров, хозяйка.

- Не надо нам двадцать коров.

- Я так, для понятия.

На следующий день я впервые за год проспала до обеда. Дуня вела цех сама, целый день, с рассвета, и, когда я спустилась с опухшим от сна лицом, на доске у двери уже висела смена, написанная её круглым почерком, и три партии стояли на циновках. Она даже не обернулась.

- Вы чего встали? Спите. У нас всё по книге.

Вальден приехал к вечеру, в пыльном сюртуке, с плоским свёртком под мышкой. Во дворе к нему сразу пошли гуси, и он остановился у ворот.

- Госпожа Ленгард, уберите их, пожалуйста.

- Это гуси, Эрик. Они не кусаются.

- Это вы так думаете. - Он обошёл их по самой стене и протянул свёрток Дуне. - Вам. Из Вельмонта. Печатная, с картинками.

Это была азбука в кожаном переплёте, с золотыми буквицами. Дуня держала её двумя руками, как держат горячий хлеб, и молчала, и уши у неё стали одного цвета с волосами. Потом она вышла за ворота, задрала голову к новой вывеске, которую резчик из Рогозья повесил на прошлой неделе, с цаплей, которую нарисовала Лотта, и прочитала вслух, громко, по слогам:

- Ти-хо-водье. - Поправилась. - Тиховодье.

Вальден одёрнул манжету.

Вечером я сидела на крыльце и позволила себе думать вперёд. Осенью клюква, зимой мочёная бочками в трактиры. Весной каменный цех с кирпичной печью вместо торфяной. Девочек из Рогозья учить грамоте, раз Дуня смогла. Я думала «мы» и не одёргивала себя.

В Ольшанах за ольшаником горели все окна. Там тоже не спали.

Месяц леди Ирма жила в Ольшанах тихо, как кошка у норы. Детей экзаменовала, меня не замечала, к генералу выходила только к обеду. В конце Морошника тишина кончилась.

Записку принёс Каспер, утром, когда я снимала с сушильни мармелад. Пять слов генеральским почерком, ровным, как линия окопа: «Тёща с бумагой. Сегодня не приходите».

- Сегодня, - сказала я. - А завтра?

- Завтра, госпожа, будет видно по погоде, - ответил Каспер. - Вчера леди Фальк пришёл пакет из Вельмонта.

- Какую бумагу?

- С печатью. Я видел только печать, госпожа. Но господин генерал после неё два часа проверял канавы на плацу.

Днём в Тиховодье заехал доктор Соммер. Светлое пальто, корзинка с мазью для девочек, у которых от мармелада трескалась кожа на пальцах.

- Я не хотел говорить, - сказал он у ворот и потёр переносицу. - Но лучше вы услышите от меня, чем на рынке. В Мшанце повторяют гадкую вещь. Что генерал связался с отпущенной ведьмой. Что ведьма зачаровала ему детей и болото.

- Ведьма, значит, я.

- Простите. - У него было такое лицо, будто это он придумал слух и теперь мучается. - Я каждый раз говорю, что это вздор. Но леди Фальк пригласила меня в Ольшаны как лекаря детей. И я не могу ей солгать. Дети в опасности, Веста. Лихорадка, болото. Я лечил их мать. Я видел, чем это кончается.

Он сжал мне руку и уехал. Мазь оказалась хорошая. От этого было хуже.

Леди Ирма прислала за мной к вечеру. Не генерал, она. Карточка с соколом, два слова «на чай», и Каспер у ворот.

Гостиная в Ольшанах была та же, с портретом Ады над камином и её гербарием под стеклом. Новым был мопс на подушке и женщина в кресле. Маленькая, прямая, седые волосы уложены раковиной, на шее камея. Глаза Лотты, только выцветшие и без всякого интереса ко мне.

- Баронесса Ленгард, - сказала она. - Или уже нет? Я путаюсь в ваших новых обычаях. Садитесь. Чай с бергамотом. Вы пьёте бергамот?

- Я пью всё, что горячее, леди Фальк.

- Как практично. - Она налила сама. Рука не дрогнула. - Я рада, что вы пришли. Я хотела посмотреть на вас до того, как совет начнёт разбирать бумагу. Чтобы знать, против кого я пишу.

Бумага лежала на столике между нами, на виду, как кладут на стол нож. Прошение в опекунский совет Вельмонта. Я прочитала первую строку вверх ногами: «В виду опасности для жизни и нрава несовершеннолетних, проживающих…»

- Вы не любите моего зятя, - сказала я.

- Я его терплю с тех пор, как Ада за него вышла. Это дольше, чем вы терпели своего мужа. - Она отпила чаю. - Я люблю своих внуков. Вот разница между нами, баронесса. Вам Феликс и Лотта соседи. Мне они кровь Ады. Мальчику пора в приличную школу, а он считает лягушек на болоте. Девочке нужен городской врач. И обоим нужен дом, где по ночам не ходят к воде.

- Феликс не считает лягушек. Он ведёт журнал заболеваний по ветру. С датами.

- Вот видите. - Ирма улыбнулась мне так, как улыбаются горничной, разбившей вазу. - Вы знаете его лучше меня. Это меня и пугает. Вы им никто. Вы разведённая женщина с серой лентой, у которой иск и котёл. Когда вас посадят, а вас посадят, моя дорогая, дети останутся на болоте с человеком, который не может договориться с собственной дочерью.

- Он договаривается, - сказала я. - По утрам. Вы просто рано не встаёте.

Дверь открылась. Генерал вошёл без трости и встал у камина, под портретом жены.

- Ирма, - сказал он. - Бумагу можете отправить. Ответ я дам совету сам. Дети остаются в Ольшанах.

- Я не спорю, Маттиас. Я пишу.

- Пишите.

- И поживу у вас до конца лета. Подышу вашим болотом. Говорят, оно полезное.

Он посмотрел на меня поверх её головы. Я впервые видела, как он не знает, куда отступать.

Берта поймала меня в тёмном коридоре у чёрного хода. Сунула в руки свёрток в старой кухонной салфетке и прижала сверху ладонью, чтобы я не развернула при ней.

- Хозяйкины, - сказала она шёпотом. - Покойницы. Она барину на границу писала, когда он там укрепления ставил, а отправлять не отправляла. Я нашла в бюро после похорон. Четыре года прятала в ларе с мукой. Барину не отдала, он бы тогда совсем в землю ушёл. А нонче эта бумагу пишет. - Берта кивнула на гостиную. - Вы умная. Вы прочтёте как надо.

- Берта, почему мне?

- Потому что вы Феликсу микстуру не дали. - Она отвернулась. - Идите. Пока она вас не хватилась.

Дома я развязала салфетку на кухонном столе. Девять писем, без конвертов, сложенные вчетверо, почерк крупный, с наклоном, буквы как ростки. На полях засушенные листья: росянка, сабельник, морошка. Ада писала мужу о детях, о погоде, о том, что Лотта нарисовала цаплю с пятью ногами и не дала исправить. Потом о болезни.