- Сударыня, - сказал он. - Учения по сбору урожая в полевых условиях. С вашего позволения.

- Это что, такие учения бывают?

- С сегодняшнего дня бывают.

Каспер за его спиной смотрел в небо и шевелил губами. По-моему, молился, чтобы я не швырнула в них яблоком.

Отказать хотелось сразу. Мне уже предлагали поручительство, теперь вот солдат, а завтра, глядишь, предложат мужа. Но я посчитала. Двадцать человек по три гроша, шестьдесят грошей в день. Пять серебреников. Свободных денег у меня было чуть больше, остальное лежало в плахах и медном котле.

- Я не могу вам заплатить, - сказала я. - Деньгами.

- Я не прошу.

- А я не беру даром. Расплачусь пастилой.

Генерал посмотрел на меня, на сад, на Дуню, которая выглядывала из-за моего плеча.

- Где пастила?

- Пока висит на ветках, - сказала я. - Ваши люди её снимут, а я сделаю. Каждому по фунту. Когда будет.

Солдаты в строю заулыбались. Генерал кивнул коротко, как ставят отметку в накладной.

- Ланг, - сказал он. - Разбить по деревьям. Лестницы из сарая. Падалицу отдельно.

- Падалицу в бочку, - сказала я. - На моченые. И в середину битые не класть.

- Падалицу в бочку, - повторил генерал. - Выполнять.

Сад зашумел. Солдаты лезли на деревья, как мальчишки, и ругались вполголоса, когда яблоко попадало в лоб. Дуня ходила между ними с ведром воды и ковшом и раздавала воду так, будто миловала. Каспер нёс за ней ведро.

Детей генерал привёз в телеге, следом. Феликс сел под самую старую яблоню с книжкой и всем видом показывал, что пришёл сюда не по своей воле.

- Не поможешь? - спросила я.

- Я читаю.

- Интересно хоть?

- Лучше, чем яблоки, - сказал Феликс и перевернул страницу. Я заметила, что последние полчаса это была одна и та же страница.

Лотта сидела на перевёрнутом ящике с дощечкой и угольком. Со мной она не разговаривала, ни с кем из взрослых не разговаривала. Но когда я поставила рядом с ней миску с самыми красными яблоками, она подвинула дощечку, чтобы я увидела. На дощечке была я, в платке, с корзиной. И почему-то с хвостом, как у Пирога.

К вечеру мы сняли двадцать восемь деревьев. Солдаты развели костёр за баней, на старом кострище, и я напекла яблок на углях, в золе, с мёдом в сердцевине. Пахло так, что Пирог вылез из-под крыльца и сел у огня с лицом бездомного сироты.

Генерал сидел ближе всех к огню. Он всегда мёрзнет, я это уже заметила. Лотта уснула у него на коленях, с угольком в кулаке, и он держал её, не шевелясь, одной рукой придерживая голову. Лицо у него было такое, будто он держит что-то, что может разбиться, и сам не верит, что ему дали подержать.

Я смотрела слишком долго. Он поднял глаза. Я принялась выковыривать яблоко из золы.

- Вы жили в Вельмонте, - сказал он негромко. - Чем занимались? До всего этого.

- Вышивала, - сказала я.

- Вышивали.

- Принимала гостей. Ездила в оперу. - Я подула на яблоко. - Вела дом.

- Как вы выбираете яблоки на моченые, вы тоже в опере выучили?

Я промолчала. Врать я так и не научилась, а вышивать, кстати, тоже. Генерал смотрел на меня ещё немного, а потом кивнул на костёр. Ответ его, кажется, устроил.

- Ваш сержант обирает яблоню, будто снимает самострелы, - сказала я, чтобы что-то сказать.

- Ланг снимал волчьи ямы, - ответил он. - Под Ледяным перевалом. Четыре года.

И всё. Ни улыбки, ни продолжения, просто строчка из послужного списка. Я засмеялась, сама не знаю отчего. Он нет, но уголок рта у него дёрнулся.

Ближе к ночи из Рогозья приехал на дровнях кабатчик Сидор, учуял солдат. Под рогожей у него позвякивало. Он выставил на колоду штоф, огляделся и увидел Ефима.

- Ефим! - обрадовался он, как родному. - Тебе по старой памяти даром.

Ефим смотрел на штоф долго. У него ходил кадык.

- Нонче не пью, - сказал он хрипло.

- Не нонче, так завтра, - засмеялся Сидор.

Ефим встал и ушёл к бочке с падалицей. Перекладывал моченые до темноты, хотя их не надо было перекладывать. Я сделала вид, что ничего не видела. Ланг по кивку генерала выпроводил Сидора вместе со штофом.

На следующий день я пошла на край Хляби, за ольшаник, посмотреть, где у меня кончается земля. Генерал говорил про Око внутри моих границ, а я до сих пор не дошла дальше протоки.

На кочке у края, где гать кончается вешками, стоял мужчина в хорошем пальто, с саквояжем. Светлые волосы, тёплое лицо. Доктор Соммер, тот самый, с пузырьком на крыльце лекарни. Он сидел на корточках и набирал болотную воду в склянку, держа её щипцами.

- Сударыня Ленгард! - Он улыбнулся так, будто ждал меня. - Не пугайтесь, я не браконьер. Пробы воды. Изучаю лихорадку. Её всегда валят на болото, а я хочу понять, что в ней на самом деле.

- И что в ней?

- Пока вода. - Он закупорил склянку и убрал её в саквояж. В саквояже звякнули другие. - Вы гуляете? Одна? Тут недалеко до Ока, а я бы туда не пошёл. Никогда там не был, признаться. Страшно.

- Мне сказали, Око внутри моей земли.

- Тогда не ходите туда одна, - сказал он мягко, как говорят с больной. - Дорогу знает Голуба, больше никто. Без неё в Хляби даже охотники плутают.

Он застегнул саквояж и улыбнулся.

- Берегите себя, сударыня. И пейте клюквенный морс. От лихорадки лучше всякой микстуры.

Он ушёл по гати, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед. Впервые в уезде мне попался человек, которому интересно, что в болоте на самом деле. Только от рукава у него опять тянуло тем, едким, и это я тоже запомнила.

Вечером пришла Голуба. Разулась у порога, сунула ноги к печке и достала из-под платка что-то белое, длинное, похожее на пастернак.

- На-ко. Пожуй.

Я откусила. Корень хрустнул, как репа. А потом рот наполнился сладостью, густой, медовой, без медового запаха, без горечи. Просто сладко, чисто, как в детстве, когда облизываешь ложку от сгущёнки.

- Это что? - спросила я с полным ртом.

- Сластёна. Корень болотный.

Я откусила ещё. В голове у меня щёлкали цифры, как костяшки на счётах. Не сахар. Не мёд. Под патент не подпадает. Растёт у меня на земле. Если его уварить...

Женщины из Рогозья, которые пришли днём разбирать яблоки, переглянулись у бочки. Старшая, в чёрном платке, поморщилась.

- Голодная еда, - сказала она. - Её в неурожай жуют, когда хлеба нет. Сытые не едят.

- Я ем, - сказала я. - Я, может, всю жизнь голодная.

Голуба смотрела на меня, жуя пустым ртом.

- Корень сластёны хорош только у Ока, - сказала она. - А к Оку ходит только хозяйка. Пойдёшь со мной, девка?

Вышли мы затемно, восемнадцатого. Голуба в трёх платках и в мужских сапогах, с клюкой и заступом. Я с корзиной, ножом Ярины и куском хлеба за пазухой, потому что папа говорил: на болото без хлеба не ходят, болото голодных не любит. Нож Ярины, узкий, с костяной рукоятью, я примерила ещё дома: порез у меня на ладони, поперёк линии жизни, был ровно в ширину его лезвия.

За протокой гать кончилась, начались вешки. Тонкие жерди с пучками сухой травы на макушке, воткнутые в мох через каждые десять шагов. Голуба шла от вешки к вешке, не глядя, и тыкала клюкой перед собой.

- Где багульник, там не стой, - сказала я на всякий случай, когда мы миновали заросли с тяжёлым дурманным духом. Сказала папиным голосом, низко, нараспев, с его «не сто-ой», и сама вздрогнула.

Голуба обернулась.

- Это кто ж тебя учил?

- Папа.

- Умён был твой папка, - сказала она и пошла дальше.

Мох под ногами был рыжий, белый, зелёный, и каждый цвет означал своё. Рыжий держит. Белый пьёт воду и тоже держит, если не стоять. Ярко-зелёный, сочный, ровный, будто стриженый, лучше обойти. Под ним вода. Папа водил меня по Мещёре именно так, и я снова слышала его: «Мох под ногой поёт, значит, держит. Замолчал, значит, назад».

Потом начался зыбун. Мох лежал на воде ковром, и под каждым шагом ковёр прогибался, и в метре от меня вспухала волна. Справа открылось окно: чистая чёрная вода в мшистой раме. В ней отражались облака.