- Господа, - сказал Вальден. Он стоял у Ока в парадном сюртуке, и вид у него был такой, будто он ночью не плакал. - Запись обряда хранительницы, совершённого у Ока в Ночь Двух Вод. Кровь рода Тиховодских. Печать Палаты.

Печать на листе светилась зелёным, ровно, как лампадка. Председатель снял перчатку, потрогал её и отдёрнул палец.

- Тёплая.

- Настоящие теплеют, ваше превосходительство.

Комиссия совещалась у ворот, под прялкой. Земля живая, хранительница признана болотом, право прялки за ней. Заявка «Светлоторфа» отклонена. Писарь записал. Вальден попросил вписать для суда: земля жива, обвинению в чародействе стоять не на чем, комиссия просит суд снять залог Флоры. Записали и это.

Соммера допрашивали к вечеру, в каретном сарае. Он сидел на перевёрнутой бочке, одна нога босая, и первый час говорил про сапог. Сапог остался в торфе у перемычки, и Соммер хотел знать, кто за него заплатит. Про соль он не знал ничего. Вальден молча поставил рядом с ним на бочку склянку из его лекарни. Соммер замолчал.

Тогда Вальден прочитал ему две строки из протокола суда. Из счётной книги барона: «Соль, А.С., 120 кр., через гр. Х.». И слова графа о приказе про Гарь: «Впервые вижу». Заявку «Светлоторфа» комиссия отклонила утром.

Про суд Соммер знал. Не знал, что там уже лежат его буквы и что граф на суде не помнит, что подписывал.

- Меня он тоже впервые увидит, - сказал Соммер.

Шесть лет соли он признал в тот же вечер. Про деньги ответил: прокурору, при писаре, а не в сарае. Про двоих мшан, которых зимой видели у Ока, не сказал ничего.

Марина стояла у двери. Она спросила только одно:

- Почему?

- Опыты, - сказал он. - Я давал людям то, что ещё не проверено. Кое-кто узнал. Исключение из сословия лекарей, суд, позор. Меня этим держали восемь лет.

- Кто?

- Прокурору, - сказал он.

- А Ада?

Соммер посмотрел на меня впервые за весь вечер.

- Я предлагал ей уехать со мной. Она выбрала письма. Тебе, на войну, которые не отправляла. - Он помолчал. - Когда она стала слабеть, я уже не мог сказать, отчего. Сказать значило признаться во всём.

- И вы смотрели, - сказала Марина.

- Я её любил, - сказал он. - Это ничего не меняет. Я знаю.

Я вышел и стоял у колодца, пока не перестали дрожать руки. Они и так не гнулись.

В лекарне в Мшанце нашли журнал, исписанный бессмыслицей. Вальден бился над ним час и сдался. Феликс полистал, сходил наверх и принёс мамин гербарий.

- Он её латынь взял. Мама подписывала растения по-учёному. Он заменял слова названиями трав. Росянка значит соль. Багульник значит граф.

Ключ открыл половину. На каждой второй странице латыни не было, шли «вдовий хвост», «сорочья ступня», «сонная трава». В гербарии таких не нашлось.

- Это по-здешнему, - сказал Феликс и посмотрел на Голубу.

Голуба сидела у печи и мешала в пустой кружке ложкой. Травам Соммера учила и она. Молодой лекарь три зимы ходил к ней в Рогозье, носил сахар и записывал. «Ино ласковый был», - сказала она в кружку. Дальше каждое слово из неё тянули, как гвоздь из старой доски. «Вдовий хвост» значил деньги. «Сонная трава» значила микстуру. Над «сорочьей ступнёй» она молчала так долго, что Вальден взялся за шляпу. Тогда сказала: место. Гнилая вырубка за Рогозьем.

Тем же ключом в ту ночь Марина прочла поля Адиных писем, над которыми билась с лета. Ада придумала этот счёт сама, ещё когда верила доктору и учила его своим травам. Точками она отмечала дни, когда он приносил микстуру. Последним листом в последнем письме была росянка.

К рассвету Феликс расшифровал всё. Даты, суммы, почерк Хагена на вложенных записках, вырубку, где лежат двое мшан. И страницу двенадцатилетней давности: как получить для мшанского дела «бумагу с хорошей печатью» и о старухе-хранительнице, которая «не пожелала продать».

- Тогда, значит, и Ярину он, - сказала Голуба. Встала и вышла на крыльцо, и мы слышали, как она там поёт, тихо, и выть с болота ей отзывается.

Феликс собирал листы в стопку. Мы остались вдвоём.

- Полгода, - сказал он, не поднимая головы. - Я вёл журнал полгода, пап. Ты смеялся.

- Не смеялся. Боялся, что ты прав.

- Я был прав.

- Был. - Я положил ладонь ему на затылок, неловко, белыми пальцами. - Поедешь в Коллегию. На водяное. Я скажу это при всех.

И сказал, перед ужином, при Ефиме, Вальдене, Берте, работницах. Вальден заметил, что на журнале он не сломался, а отступил на заранее подготовленные позиции. Засмеялся один Ефим, и то не сразу. Феликс покраснел до корней волос. Лотта захлопала.

Ночью Марина вышла на крыльцо, я за ней. Она стояла, обняв себя руками, и смотрела на огоньки над водой.

- Вы заплатили, - сказал я. - Там, у Ока. Что болото взяло?

Она долго не отвечала.

- Я помню, что родила её в Коломне, - сказала она. - Не помню, как держала. Дашу взрослую помню всю. Голос, как она смеётся в трубку. А маленькую нет. И мужа нет. Двадцать три года брака, и как будто кто-то вырезал их ножницами, аккуратно, по краю. Я предлагала его одного. Только он был в каждом её дне, с первого. Приросло.

Я молчал. Потом сказал то, что понял, пока лежал под одеялами.

- Вы отдали это за нас. За деревню, за Лотту, за меня у перемычки. Я ничего не могу вам вернуть. Я могу только не брать больше ни одного дня, который вы не отдадите сами.

- Этого достаточно, - сказала она. Без улыбки.

- Марина, - сказал я. Впервые её настоящим именем.

Она вздрогнула.

Утром Вальдену было ехать к прокурору с журналом. Через четыре дня Хаген собирался показывать на Королевской ярмарке свой новый фонарь, и Вальден обещал успеть.

Марина ещё постояла, потом взяла мои руки и сунула себе в рукава, обе, по локоть, как суют в муфту. Так мы и стояли, пока огоньки над водой не стали гаснуть по одному.

Пока я спасала болото, Флора с Дуней сварили пастилы на целую лавку. Двести сорок коробок. Яблочная с клюквой, с болотным миртом, морошковая, и отдельно, в коробках с бантом, белёвская по моей коломенской рецептуре, на сластёне вместо сахара.

- Дуня спала по четыре часа, - докладывала Флора, пока мы раскладывали товар. - Я по три. Сосед снизу приходил жаловаться, что от нашего запаха у него жена ночами ест. Я ему дала коробку. Теперь жалуется, что жена ест коробку.

Дуня молчала и улыбалась. Под глазами у неё было черно, а фартук она завязала бантом на спине, как на праздник.

Над прилавком висела вывеска с туманной цаплей, которую Лотта нарисовала весной. Серая цапля на одной ноге, а тени под ней нет. Покупатели спрашивали, почему у птицы нет тени. Флора пожимала плечами. Брали две коробки.

Площадь гудела: огнецветные фонари на столбах, флаги, медведь с поводырём, жареные орехи. На помосте под балдахином сидели судьи и наследник, мальчик лет двенадцати в бархате, с очень серьёзным лицом.

Сладости судили на второй день. Сорок лавок, сорок тарелочек. Наследник пробовал каждую по крошке и запивал водой, как настоящий дегустатор. Я одобрила. У нас на фабрике так делали в лаборатории.

Нашу пастилу он доел до конца.

- А почему она не липнет к зубам?

- Потому что её сушат три дня и переворачивают на третий, ваше высочество. И сахара в ней нет. Только яблоки, клюква и патока из болотной травы.

- Совсем нет? - Наследник посмотрел на судью справа. Там сидел мастер Рекер, толстый, в золотой цепи гильдии.

- Совсем, ваше высочество. Мастер Рекер может подтвердить. Он проверял.

Рекер подтвердил. Лицом.

Пастила «Тиховодье» получила золотую ленту и звание поставщика королевского двора. Наследник сам повязал ленту на наш ящик. Узел вышел кривой, и он перевязал его заново, высунув кончик языка. Дуня заплакала и тут же вытерла лицо рукавом, потому что при наследнике не плачут.

Потом был ярмарочный суд. Флора ещё в Жнивень подала жалобу: гильдия запрещает продавать мёд и травяные сиропы под «сладким патентом», а мёда в патенте нет. Судья полистал указ и запрет отменил. Медовщики за соседним прилавком закричали «ура». Рекер стал багровым и ушёл, не дождавшись конца заседания.