Он долго смотрел на верёвку в руках.

- Вы накричали на меня за то, что я мог бы сделать, - сказал он наконец. - И вы правы, я мог бы. Мне было трудно этого не делать.

- Вы стараетесь?

- Я стараюсь, - сказал он. - Это хуже, чем держать песок.

Мы постояли у яблони. Потом он показал мне, как подвязывает её, восьмёркой, чтобы не врезалась в кору, и я сказала, что так вяжут колбасу. Он обиделся. Совсем немного.

Через неделю в Тиховодье работало тридцать человек. Мы рвали мох на дальних кочках, сушили на жердях, как учил отец, перебирали руками в цеху. Марлю возили из Мшанца подводами. Пакеты шили новые работницы из Рогозья и Ольшан. В сушильне день и ночь гудела старая печь, и я каждое утро первым делом щупала её бока.

Агафьин Никифор привёз из Рогозья жерди. Был он в новом овчинном тулупе, хотя стоял Травень, и носил его нараспашку. Агафья на тулуп не смотрела.

- Откуда, не говорит, - сказала она мне тихо. - А я и не спрашиваю.

Феликс приходил через день и считал за меня: сколько мха в подушке, сколько марли уходит на тысячу. Считал быстрее меня, но я ему не говорила.

Лотта сидела в конце стола и рисовала цаплю на каждом пакете. Тысяча цапель в месяц. Ни одна не повторялась. Одна спала, спрятав голову под крыло, другая смотрела на зрителя так, что становилось неловко.

В конце месяца из Мшанца пришла подвода за первой партией. Возчик протянул накладную. Я уже взяла перо, но Дуня забрала его у меня из пальцев.

Она расписалась сама. Долго, с нажимом, высунув кончик языка. «Авдотья Ряскина». Полностью, не крестиком. Потом посмотрела на подпись так, будто это её портрет в раме.

- Ну, - сказала она. - Теперь пусть кто скажет, что я неграмотная.

Письмо от Флоры привезли через два дня. Без клякс, мелко, торопливо:

«Двое отравились вашей пастилой. В Мшанце ещё трое. Лавку закрыли. Приезжайте».

Флора ни разу не писала мне без клякс. Я велела Ефиму запрягать и поехала не в Вельмонт, а в Мшанец, к тем троим.

В лекарне доктора Соммера пахло уксусом и сухой ромашкой. На трёх топчанах у окна лежали трое: старый лодочник, девочка лет восьми и толстая жена мельника. Девочка была зелёная. Жена мельника стонала с перерывами.

- Головная боль, рвота, шатает, - сказал доктор Соммер и вытер руки полотенцем. - Девочку рвало всю ночь. Сейчас легче. Все трое ели вашу пастилу вчера после обеда, сударыня. Мне очень жаль.

Он посмотрел на меня поверх полотенца, сочувственно, как смотрят на вдову у гроба. Я подошла к девочке. Зрачки широкие, кожа холодная, на губах горечь, я чувствовала её даже отсюда. И запах. Тонкий, смолистый, от которого у меня сразу заныли виски.

- Багульник, - сказал Соммер у меня за спиной. - Головная боль, рвота, классическая картина. Попадает в мёд, если пчёлы берут с болота.

Я обернулась.

- Вы уже проверили?

- Проверю, конечно. - Он улыбнулся своей грустной улыбкой. - Но я шесть лет лечу на болоте. Узнаю по запаху.

Я тоже узнала по запаху. Отец меня этому учил с семи лет. Но отец, помнится, сначала растирал лист в пальцах, а потом уже говорил.

Мельничиха снова застонала. Я вышла на крыльцо.

На площади перед лекарней стояли люди, человек сорок. Лодочники, бабы с корзинами, двое гильдейских подмастерьев в зелёных куртках. Впереди мельник в мучном фартуке. Когда я показалась, стало тихо.

- Ведьма она, - сказала баба в красном платке, на всю площадь. - Косу отрезала, над болотом поёт. Вот и потравила.

- Моя там лежит, - сказал мельник. Негромко, и от этого было хуже. - Третьи сутки. Чем ты её накормила?

Ефим отпустил повод и встал рядом со мной. Молча, просто встал.

- Покажите коробки, - сказала я. - Пустые, из-под пастилы. Я скажу, чья она и кто её варил. Если моя, отвечу.

- А если не твоя?

- Тогда вы спросите того, кто её открывал.

Мельник смотрел на меня долго. Потом сплюнул в сторону и ушёл в лекарню, к жене. Толпа не разошлась, но расступилась.

Дома я достала журнал партий.

Журнал я завела в первый же месяц, над ним смеялись все, включая Ефима. Каждая варка получала номер. Номер ставился на коробку, рядом дата, кто варил, кто паковал. Коробки запечатывались воском, и на воск давили цаплю, вырезанную Ефимом из груши. Воск у меня свой, со свечей, с примесью сажи и толчёного мха, тёмно-зелёный, как ряска. Сургуч стоил дорого, а такой цвет на глаз не подделать.

Все три коробки Соммер отдал мне. Партия сорок три, варила Агафья, паковала Дуня, первая неделя Капельника. Шестьдесят коробок. Сорок уехали к Флоре в Вельмонт, двадцать приказчик оставил в лавке при «Сухом сапоге».

- В цеху багульника нет, - сказала Агафья, и у неё дрожали губы. - Его и во двор не носят, ты сама велела. Я варила, хозяюшка, клянусь, яблоки да патока, больше ничего.

- Я знаю.

Я поднесла коробку к свету. Воск на крышке был жёлтый, свечной, без сажи и мха. Цапля вдавлена криво, пальцем. По краям под жёлтым виднелись крошки зелёного.

- Её вскрыли, - сказала я. - После нас.

Агафья села на лавку и заплакала, не глядя на меня, в фартук. Я заметила это и тут же устыдилась: кто бы на её месте смотрел. Поплакала, вытерла лицо и поднялась.

- Давай всю сорок третью пересчитаем, - сказала она. - Вместе. Чтоб я сама видела, сколько их, порченых. А то спать не буду.

Мы пересчитали по накладным до полуночи. Двенадцать коробок ехали одной подводой, и вёз их Гнат из Мшанца, возчик Флориного приказчика.

Генерал приехал, когда мы ещё сидели над накладными. Посмотрел на журнал, на коробки, на меня. Я приготовила ответы, номера, даты, крошки воска. Он не спросил ничего.

- Я вам верю, - сказал он.

- Вы даже не посмотрели.

- Посмотрю. Но верю уже сейчас.

Он уехал искать Гната. А я держалась, пока не ушла Агафья и не уснула за стеной Дуня. Потом села на пол в сенях, рядом с банкой, где лежал пучок багульника с серой лентой, и плакала, пока Пирог не лёг мне на ноги, тяжёлый и тёплый, как опара в квашне.

Гната привёл Каспер на второй день, из Ольшанского выселка, где тот прятался у тёщи. Генерал посадил его у меня на кухне, на табурет у печи, а сам сел напротив. Я стояла у двери. Гнат мял шапку.

- Кто заплатил? - спросил генерал.

- Ваше превосходительство, я человек подневольный...

- Кто.

- Ежели я скажу, мне в Мшанце не жить. Вы мне бумагу дайте, что я по принуждению.

- Бумаги не будет. Будет печатник, и вы ему расскажете то же, что мне.

- А ежели не расскажу?

- Расскажете, - сказал генерал так же ровно. - Вы уже пришли. Кто не хочет рассказывать, у тёщи не прячется, а уезжает.

Гнат посмотрел на печь, на меня, на свои руки.

- Крамм, приказчик. Две кроны и мешок сухой травы. Я на ночёвке в «Сухом сапоге» двенадцать вскрыл, натолок, залил, как умел.

- Почему дюжину, а не все?

- Остальные на дальней подводе были. - Он шмыгнул. - Лень было.

Каспер у окна кашлянул так, что Гнат вздрогнул.

Вальден записал показания Гната, свои наблюдения про воск и мой журнал, страницу за страницей, два вечера при свече, и уши у него горели, будто поймали его самого. Через неделю лавку Флоры открыли. Сахарная гильдия отделалась штрафом, который из своего кармана заплатил Крамм, и выразила сожаление о «самоуправстве отдельного лица».

- Рекер и не знал, конечно, - сказала я.

- Конечно, - согласился генерал, и мы посмотрели друг на друга, как два счетовода над подделанной ведомостью.

Девочка поправилась. Мельничиха тоже, и на третий день прислала мне через Ефима курицу, без записки. Курица была старая и злая. Пирог её боялся.

Но одна вещь не давала мне спать.

Крамм мог подкупить возчика. Это в его духе: дёшево, грубо, чужими руками. Но Крамм не знал про багульник. Он городской, гильдейский, он сахар от соли отличает только по цене. А тут нужен был тот, кто знает: какая трава, сколько, чтобы рвало, но не убило, чтобы похоже было на болото. Тот, кто положил сухой пучок мне на стол во Вьюжене. Слишком тонко для Крамма. Кто-то подсказал ему, а может, и траву дал.