Я зачерпнула воды ладонью, лизнула. Горько, как щёлок, если плохо смыть с ладоней.

- Из этой проруби не брать, - сказала я. - Ни пить, ни мыть. Новую рубите выше по протоке, за ольхой.

Воду я набрала в банку из-под брусники и залила пробку воском. Банку поставила на полку в сенях, рядом со склянкой из комнаты Феликса, с наклейкой лекарни доктора Соммера. Что я на этой полке собираю, я пока не знала.

Феликс пришёл на следующий день, сам, пешком по льду, с Лоттой за руку.

- Я просто посмотреть, - сказал он с таким вызовом, будто я собиралась его выгнать. - Отец не знает. Берта знает.

- Смотри. Только руки вымой.

Он вымыл. Через час он сидел за журналом партий и пересчитывал мои цифры.

- У вас ошибка, - сообщил он с огромным удовольствием. - Сорок семь и тридцать восемь не девяносто пять.

- Восемьдесят пять. Спасибо, ревизор.

Он помолчал, водя пальцем по столбцу.

- Я думал, вы отравите Лотту, - сказал он, не поднимая головы. - Пастилу я у вас брал для этого. Проверить.

- И как?

- Мёд и яблоки. - Он покраснел до ушей. - Глупо было.

Прощать на словах я не стала, слова ничего не стоят. Подвинула к нему журнал партий и перо.

- Итог за неделю. Пиши ты, у тебя почерк лучше.

К вечеру он перечертил расписание смен в таблицу, и женщины прибегали смотреть, где их клетка.

Лотта всё это время сидела на лавке и рисовала угольком на дощечке. Потом подошла и молча протянула мне. Цапля. Стоит в тумане на одной ноге, и под ней ничего нет. Ни отражения, ни тени.

- Без тени, - шепнула она мне в рукав. - Так правильно.

Ефим вырезал цаплю на липовой доске за два вечера. Мы мазали доску сажей на олифе и печатали на серой бумаге: «Тиховодье. Пастила. Партия 14. Десятое Зимника». Женщины разглядывали этикетки, как грамоты.

Вечером я открыла дневник Весты. Запись двенадцатилетней давности, почерк торопливый.

«Письмо от бабушки. Пишет, что туман над Оком стал пахнуть по-другому. Не тиной. Чужим. Просит приехать. Роберт говорит, что у нас обед у его матушки».

Ниже, другими чернилами: «Через месяц пришла Гарь. Бабушка звала ещё раз. Я не поехала».

Я закрыла дневник. Туман за окном лежал на Хляби тихий и белый.

С Тёмных дней прошло две недели. Каспер дважды приезжал к Дуне. Во второй раз я застала их на кухне. Дуня поставила перед ним кружку и сказала одно слово:

- Среда.

- Среда, - согласился Каспер. - А кулак?

- По средам без кулака. Пей, остынет.

- А в четверг?

- А в четверг не приезжай, там видно будет.

Каспер выпил, вытер усы и вынул из-за обшлага сложенный листок.

- Это вам, сударыня. Его превосходительство думает, что оно лежит у него в ящике. Пусть пока думает.

Без обращения, без подписи, одна строка: «Нам надо поговорить. Не о земле. Обо мне». Генерал не приехал ни разу и больше ничего не передал. Я сказала себе, что у генералов много дел и что мне сорок пять лет. Помогло плохо. Обиду я записала в книгу обид и разозлилась, что для него там уже отдельная страница.

Феликс уходил в сумерках. У сушильни он запнулся о сноп тростника, и из-под куртки выпала тетрадь в клеёнке. Упала в снег и раскрылась.

В сумерках я разглядела только линии от руки и мелкие точки. И последнюю запись внизу страницы, буквами крупнее остальных:

«Мама. Ветер с Ока. Третий день».

Тетрадь я подняла раньше, чем он успел нагнуться. Феликс побелел, потом покраснел.

- Отдайте.

- Отдам. Сначала чаю.

Он мог убежать. Но он пошёл за мной на кухню, сел на край лавки, как на допросе, и стал ждать, когда я засмеюсь.

Я раскрыла тетрадь под лампой. Карта Хляби тушью, аккуратнее, чем у иного землемера. Протока, гать, Рогозье, Ольшаны, кружок Ока за тремя дубами. Точки красные и чёрные, возле каждой дата и буквы.

- Красные кто?

- Заболели. Чёрные умерли.

- А буквы?

- Ветер. С, СВ, В. Сначала писал словами, потом места стало мало.

- Откуда даты?

Тут он ждал подвоха. Я видела по лицу.

- У дьячка в Рогозье книга, кого отпевали. Он показывал за полкроны. Берта помнит, кто когда кашлял. Ветер с флюгера на нашей конюшне, я пишу каждое утро, с девяти лет. А раньше по маминым рисункам. Она на каждом писала дату и погоду.

Я налила ему чаю с клюквой. На фабрике у нас был журнал поломок: что сломалось, когда, кто на смене, какая влажность. Взрослые люди писали туда «всё нормально». Этот мальчик вёл свой пять лет, один и бесплатно.

- Считал, сколько случаев при каком ветре?

- Считал. - Он перевернул страницу, там была таблица. - Северный и северо-восточный: сорок один. Все остальные вместе: девять.

- А с Ока какой дует?

- Северо-восточный. - Он ткнул пальцем в карту. - А вот Сухой канал, старая канава, где протока в Ряску уходит. Когда ветер оттуда, болеют в Ольшанах. Когда с Ока, в Рогозье.

- А где не болеют?

Он поднял на меня глаза. Этого вопроса ему, похоже, не задавал никто.

- За мельницей. Там холм.

- Холм ветер держит.

- Да. - Он помолчал. - Проклятье не знает, откуда дует ветер. А эта знает. Мама заболела на третий день северо-восточного.

Сказал ровно, как цифру из таблицы. Я закрыла тетрадь и подвинула к нему.

- У нас за такой журнал давали премию.

- Я дорого не беру.

- Тогда пастилой. И перерисуй мне карту.

- Перерисую. У вас рука дрожит.

Через неделю в Рогозье слёг Фросин младший. Я принесла клюквы и мха, а у печи уже сидел доктор Соммер с саквояжем на коленях. Мальчик дышал ровно. Я смотрела на его сапоги. По рантам, в швах, засох белый налёт. От него тянуло чем-то, что царапнуло горло, и цех я вспомнила раньше, чем поняла, что вспоминаю. Назвать не смогла.

- Известь, сударыня, - сказал он, перехватив мой взгляд. - Белили лекарню. Пол мокрый, вот и набралось.

- Зимой белили?

- Больные не ждут лета.

Ответ пришёл слишком быстро. Так отвечает на проверке мастер, который ждал вопроса. Я отложила это туда же, где лежал белый человек с мешком, и ничего не сказала.

Он проводил меня до околицы и вынул из саквояжа букетик сухого бессмертника, перевязанный ниткой.

- Других цветов в Зимник нет. Сударыня, простите прямоту. Женщине одной на краю Хляби, с лентой на рукаве, нужен покровитель. Люди говорят, а людям нужен повод. Позвольте мне иногда заезжать. И к Оку одна не ходите, лёд у трёх дубов в эту зиму гнилой.

- Покровитель у меня есть, - сказала я. - Серебристый, двенадцать фунтов, ворует пряники.

Он засмеялся, тепло, по-настоящему. Бессмертник я поставила в кружку на окне. Цветы не виноваты. Фрося у колодца слышала каждое слово.

Феликс теперь приходил через день и приводил Лотту. Она садилась на лавку и рисовала. В тот вечер она молча положила мне на колени дощечку. Лёд, три дуба, человек в светлом пальто с мешком на плече, а рядом фонарь. Этого человека она уже рисовала. Тогда он стоял у воды. Теперь на льду.

В последних числах Зимника пошёл первый санный обоз. Хлябь промёрзла на два локтя, и дорога к вельмонтскому тракту через болото выходила вдвое короче гати. Четверо саней моих, сто двадцать коробок, двое купеческих. Генерал прислал восьмерых солдат с капралом и приехал сам, «проверить лёд». Со мной он поздоровался, как с купчихой.

До вешек на Сухом острове я ехала с обозом, дальше начинался твёрдый тракт. На середине болота встал туман. Поднялся из ниоткуда, белый, плотный, и в нём заговорили голоса.

- Янек, - позвал женский голос. - Янек, домой иди, остынет.

Молоденький солдат у второго воза завертел головой. Лошади всхрапнули и разом взяли влево, где под снегом чернели окна. Передние сани накренились.

- Держи! - заорал Ефим. - Хозяйка, они в окно идут!

Я слезла и пошла к головной лошади. Мох под снегом молчал. Плохо молчал, как пустой подвал. Я взяла кобылу под уздцы и сказала в туман, вполголоса, как говорят с собакой: