Я смотрел им вслед дольше, чем требовала проверка поперечин. Она переложила корзину на другую руку и что-то сказала Дуне. Та прыснула.

- Ваше превосходительство, - тихо сказал Каспер у меня за плечом. - Вы на неё смотрите, как на укрепление, которое не взять.

- Ланг опять сэкономил на поперечинах, - сказал я.

- Это, ваше превосходительство, не ответ.

Я повернул коня. Каспер был прав, и я не собирался ему этого говорить.

На обратном пути у развилки, где гать уходит к Тиховодью, стоял человек. Высокий, костлявый, в старом армейском кафтане без пуговиц. Нос перебит, давно. Я видел его на ярмарке в Мшанце: сторож Тиховодья. Мне говорили, что пьёт. Сейчас он был трезв. Это видно по тому, как человек держит руки.

Он смотрел на меня. Не на коня, не на трость. На лицо, на седую голову. Потом выпрямился, свёл пятки, руки по швам, подбородок вверх, как его учили двадцать лет назад.

- Здравия желаю, господин полковник.

Полковником меня здесь не называл никто.

Гильдейская бумага пришла шестого Листопада, с почтой из Мшанца, на плотной желтоватой бумаге и с сургучом размером с пятак. Писал её, судя по почерку, сам приказчик Крамм, тот, что на ярмарке переписал моё имя к себе в книжечку.

Торговать сладким без королевского патента запрещено. Торговать без торговой грамоты запрещено вообще, хоть клюквой, хоть лаптями. Отпущенной для получения грамоты надлежит представить поручителя: дворянина мужеска пола или гильдию.

- Мужеска пола, - прочла я вслух.

- Чего пишут? - спросила Дуня. Она перебирала клюкву у окна и делала вид, что не подслушивает.

- Пишут, что я без мужика не человек.

Дуня подумала.

- Так это и без бумаги всякий скажет.

Вечером того же дня у ворот остановился конь, и Каспер, адъютант генерала, протянул мне сложенный листок. На листке было три строки твёрдым почерком: генерал Бреннер готов выступить поручителем сударыни Ленгард перед Палатой. Ни здравствуйте, ни до свидания. Как приказ по полку.

Откуда он знает про бумагу, я спрашивать не стала. В этой марке, по-моему, новости разносят выпи.

- Передайте генералу спасибо, - сказала я. - И передайте, что поручитель-мужчина у меня уже был. Двадцать четыре года. Хватит.

Каспер открыл рот, закрыл и посмотрел на меня с восхищением.

- Слово в слово передам, - сказал он и, уже садясь в седло, зашевелил губами, повторяя про себя, чтобы не перепутать.

Ефим, к моему удивлению, третий день ходил трезвый. С того утра, как вернулся с гати, молчаливый, с белым лицом. Я спросила, что случилось. Сказал, что сапог промочил. Сапог был сухой.

Трезвый Ефим оказался полезнее любого бочонка с клюквой. Он подпёр жердью просевший угол сарая, перебрал крыльцо, которое я чинила сама и, как выяснилось, неправильно. Посчитал, сколько плах нужно на сушильню, и посчитал верно. Я проверила.

- Ефим, - сказала я вечером. - Нанимаю вас прорабом. Четыре гроша в день. Но ни капли. Ни на покойник, ни на праздник, ни на поминки.

- Согласен.

Покойником мшане звали седьмой день, выходной: в этот день, говорят, и покойник от работы отдыхает. Ефим согласился сразу, без торга. Так быстро соглашаются, только когда есть что скрывать.

Ночью я спустилась за водой и увидела в щель кухонной двери, как Ефим у печи поднимает половицу. Жестяная коробка, старая, с вмятиной на крышке. Он открыл её, посмотрел внутрь и положил обратно. Посидел на корточках, держа руку на доске, как на крышке гроба.

Я вернулась в спальню без воды.

В Рогозье я пошла седьмого, с утра, с двумя кульками клюквы в мёду. Деревня стояла на гриве, тридцать дворов, срубы на сваях, у каждой избы мостки к протоке. Женщины были у колодца: где ещё быть женщинам, когда мужики на рогозе.

Я поздоровалась. Мне ответили вежливо и коротко, как отвечают чужой.

- Угощайтесь, - сказала я и открыла кулёк.

Брали осторожно, по одной ягодке. Потом брали по две. Конопатая баба с ребёнком на бедре сунула ягоду дитю, тот почмокал и потянулся за второй.

- Сладко-то, - сказала она. - Это ж наша клюква? С чего она сладкая?

- Потому что я умею, - сказала я. - И хочу научить. Мне нужны руки. Перебирать ягоду, мыть, протирать, сушить. Плачу три гроша в день. Живыми деньгами, не мукой, не обещаниями. Каждую неделю. По покойникам выходной.

У колодца стало тихо. Ведро качнулось на журавле и стукнуло о сруб.

- Живыми? - переспросила старшая, сухая, в чёрном платке. - Каждую неделю?

- Каждую.

- Мужики не пустят, - сказала конопатая. - Сход у нас. Сход решает.

- Значит, пойду на сход.

Сход собрался вечером, в избе старосты Прокопа, мужика с бородой лопатой и привычкой говорить «оно так». Мужики сели по лавкам, бабы стояли у стены и у печи. Меня посадили на табурет посередине, как подсудимую. Дуня встала за моей спиной.

Я рассказала, что мне нужно. Поручительство схода перед Палатой для торговой грамоты. Работа для женщин. Деньги в деревню. Говорила коротко.

- Оно так, - сказал Прокоп. - А коли баба прогорит, кто за неё отвечать будет? Мы?

- Баба при деньгах дурит, - сказал кто-то с задней лавки. - Сперва три гроша, потом свои порядки. Бабы наши в Тиховодье ходить начнут, а дома кто?

У стены зашумели. Конопатая сказала что-то короткое и злое, и её муж покраснел.

Тут в дверь вошла Голуба. Без стука, в трёх платках, с клюкой из морёного дуба. Прошла до середины избы и стукнула клюкой об пол, звонко, как топором.

- Почто расшумелись? - сказала она. - Мне восемьдесят один год, я ещё помню, чьи вы. По мшанскому обычаю сход за хозяйку прялочной земли ручается. Мой отец за Ярину ручался, дед за её мать. А вы бабе ягодой брезгуете?

- Так то за Ярину, - сказал Прокоп. - А эта столичная.

- Эта по прялке. - Голуба посмотрела на него так, что он убрал руки с колен. - Земля её не выгнала. Ты б на её месте третью седмицу в Тиховодье прожил? Ты в бане-то у себя сидеть боишься.

Бабы засмеялись. Прокоп засопел.

С лавки у печи поднялся мельник Фрол, толстый и белый от въевшейся муки.

- Мне что, - сказал он. - Мне всё одно. Зимой опять мука придёт, от благодетеля. Голодом не помрём, хоть с грамотой, хоть без.

- От какого благодетеля? - спросила я.

- А кто ж его знает. Шестую зиму привозят. Бочки муки, бочки соли. Возчики чужие, молчат.

Я оглянулась на Ефима. Он стоял у двери и смотрел в пол.

Голосовали знаками. Прокоп положил на стол лист, который я заготовила, и мужики по очереди подходили и ставили, кто крест, кто кружок, кто особую закорючку, какой метят свою рогозу. Бабы стояли и считали про себя, это было видно по губам.

Последним встал старый резчик тростника, дед Касьян, сутулый, с пальцами, изрезанными осокой. Взял перо, подержал над листом.

- В Камышине тоже соглашались, - сказал он. - Посмотрим.

И поставил крест.

Домой мы с Ефимом и Дуней шли в темноте, с фонарём. Дуня всю дорогу изображала Прокопа. Ефим молчал.

У кабака на краю деревни горело окно. Кабатчик стоял на крыльце и крикнул нам вслед:

- Ефимушка! Штоф за мной, за старое. Заходи, не чужой.

Ефим сбавил шаг. Долго смотрел на окно, потом пошёл дальше. Не ответил.

Ночью меня разбудил скрип. Задняя дверь. Я выглянула: Ефим, без фонаря, с чем-то под мышкой, уходил по гати в сторону, где гать кончается.

Я натянула сапоги на босу ногу, накинула шаль и пошла следом. Мох под ногой пел, значит, держал, как говорил папа. Ефим шёл уверенно, как ходят по дороге, которую знают телом.

Он свернул с гати на старую тропу, через ольшаник, мимо гнилых вешек. Я держалась шагов за сорок. Потом ольшаник кончился, и запахло старой гарью, хотя гореть тут было нечему уже много лет.

Ефим стоял на коленях посреди чёрного пепелища, среди обгорелых свай Камышина. В руках у него была жестяная коробка.

Я вернулась раньше Ефима. Сапоги поставила к печи носками внутрь, как стояли, шаль повесила на гвоздь и легла, не раздеваясь. Он пришёл под утро. Я слышала, как скрипнула половица у печи, как лёг на место жестяной бок коробки.