- Свои. Посветите.

Огоньки пришли сразу. Встали вдоль дороги двумя рядами, ровно, шаг в шаг. Лошади успокоились раньше людей. Обоз прошёл по огням до вешек, и туман за нами лёг обратно.

Капрал снял шапку и забыл надеть. Генерал сидел в седле и смотрел на меня долго. Ни о чём не спросил.

Платы с меня никто не спросил. Голуба говорила, Хлябь даром не отводит. Значит, записала в долг.

На Сухом острове солдаты развели костёр. Генерал подошёл, когда я грела руки.

- Благодарю за охрану, ваше превосходительство.

- Солдатам скучно.

- Вы не спрашиваете.

- Нет. Вы бы ответили неправду, сударыня. Вы плохо это делаете. Мне за вас неловко.

- Каспер привёз мне вашу записку. Я ждала, что будет дальше.

Он смотрел в огонь.

- Я её не отправлял.

- Я так и поняла.

- Говорят, вас навещает доктор Соммер.

- Лечит Фросиного сына. Привёз бессмертник.

- Хороший человек.

- Все так говорят.

- Вы мне не обязаны отчитываться.

- Не обязана, - согласилась я. - Но хочу. Он лечит мальчика и возит сушёные цветы. Больше ничего.

Он поднял голову, и на миг мне показалось, что сейчас скажет. Потом поклонился и ушёл к лошадям. Недавно он держал мою руку над углями. Теперь я «сударыня», а он «превосходительство», и мы оба очень вежливые люди.

Со встречных купеческих саней мне передали письмо от Флоры. Расчёт, ругань на гильдию и в самом конце, другими чернилами: «А баронесса Ленгард разрешилась девочкой. Семимесячной, говорит барон, и счастлив до неприличия». Я сложила письмо и убрала. Считать не стала. Посчитала потом, ночью, и счёт опять не сошёлся.

Домой мы с Ефимом вернулись затемно. У ворот, под прялкой, стоял Феликс без шапки, с тетрадью под мышкой. Ефим посмотрел на него, на меня и ушёл распрягать.

- Я хожу к Оку ночью, - сказал Феликс сразу, будто репетировал всю дорогу. - Давно. С фляжками.

- Зачем?

- Там кто-то ходит. Я три раза видел фонарь. Жёлтый. Огоньки такими не бывают. - Он стиснул тетрадь. - Отцу не говорил. Он запрёт меня в доме до весны.

- А мне зачем говоришь?

- Потому что вы спрашиваете, как считал. А не зачем.

Барометр в отцовском кабинете, сказал он, падает второй день. Голуба с утра ворчала, что ломит кости.

- Я знаю, где он ходит. Завтра обещали снег. После снега будет след.

Я сказала, что подумаю. Он ушёл по льду к Ольшанам, и я смотрела, пока его не стало видно. Потом долго стояла у полки в сенях и не зажигала света.

Снег шёл двое суток и кончился ночью, на второе Вьюженя, месяца метелей. Утром Хлябь лежала белая до самого горизонта, без единой вмятины, как свежая скатерть.

Феликс пришёл затемно, с мешком за спиной. В мешке брякало.

- Что там?

- Воск, жестянка, свеча, огниво. Фляжки. Верёвка. Хлеб.

- Хлеб зачем?

- Берта говорит, без хлеба из дома не выходят.

Ефим запрягать не стал, по льду пошли пешком. Он проводил нас до протоки и встал на берегу, опираясь на пешню.

- Ежели из Ольшан спросят, хозяйка, - сказал он, - барчук у меня рыбу удит. Под мостками. Я его сам туда посадил.

- Спасибо, Ефим.

- Рыбы-то нонче нет, - сказал он, глядя в сторону. - Так что долго удит. Да, хозяйка. Купец вчера расписку привёз. Флора все сто двадцать коробок взяла.

- Двенадцать крон, - сказала я. - Минус сани, минус воск барчуку.

- Воск мой, - сказал Феликс. - Я в доле.

Пирог увязался следом. Я гнала его домой дважды, он дважды садился в снег и смотрел на меня с выражением кота, который пересчитал мои пряники. На третий раз я сдалась. Он пошёл впереди, проваливаясь по брюхо и отряхивая лапы с омерзением.

След мы нашли через версту, за сухой берёзой. Санный, узкий, от одной лошади. Шёл не от Мшанца и не от Ольшан, а с востока, со стороны Сухого канала, и тянулся прямо к трём дубам.

- Вчерашний, - сказал Феликс и присел. - Края не осыпались. И снег в нём не лежит, значит, ехал после снегопада. Ночью.

Он говорил, как ученик, которого наконец спросили выученное. Я смотрела на отпечатки копыт. Одна подкова, правая задняя, оставляла в снегу косую черту поперёк. Будто кто-то перечеркнул след.

- Трещина, - сказала я.

- Вижу.

Он поставил свечу в жестянку, растопил воск, прикрывая огонь ладонью от ветра, и вылил в отпечаток тонкой струйкой. На морозе воск схватился за минуту. Феликс поддел его ножом, вынул целым и завернул в платок, как яйцо. Потом раскрыл тетрадь, обвёл подкову карандашом прямо по снегу, трещину отдельно, и подписал: «2 Вьюженя. Правая задняя».

На фабрике так однажды искали, кто по ночам таскает со склада изюм: по следу в рассыпанной муке. Тогда смеялся весь цех. Здесь рассказать было некому.

У дубов воздух переменился. Туман поднялся прямо из снега вокруг нас, сначала по колено, потом по пояс, белый и плотный, как вата из старого матраса. Следы исчезли. Феликс исчез. Я слышала его дыхание в двух шагах и не видела его самого.

- Сударыня, - позвал он. - Я вас не вижу.

- Стой где стоишь. Не шевелись.

Я сняла варежку и положила ладонь на снег. Под снегом был мох. Тёплый, как спина кота, и живой. Он не молчал, как в тот раз под обозом. Он ждал. Я сказала, как тогда:

- Свои.

Туман не шелохнулся. Огоньки не пришли.

Хлябь даром не отводит, а долг с Сухого острова за мной так и висел. Счёт принесли. Я достала нож Ярины и провела по старому порезу поперёк ладони, по линии жизни. Капля вышла крупная, тёмная. Я стряхнула её на снег.

Снег её выпил. Туман вздохнул, раздвинулся и лёг по сторонам двумя белыми стенами. Между стенами стоял Феликс, бледный, с открытым ртом.

Он смотрел на мою ладонь, а я заматывала её тряпицей, будто ничего не случилось. Шли молча. Минуту, две. Пирог шёл между нами и оглядывался.

- Вы тоже, - сказал Феликс наконец.

- Что тоже?

- Прячете. - Он остановился. - У меня вода. С лета. Я слышу, где она подо льдом, куда течёт. Могу поднять немного. В колодце у конюшни могу сделать её чистой, если она мутная.

- Отец знает?

- Нет. У Бреннеров земля и огонь. Дед был огневик, отец земляной. Вода это для колодезников и мельников. Бабушка Ирма говорит: «дар для прислуги». Она скажет, что это от мамы, мама же из простых. Отец... Он не ответит. Он вообще ничего не отвечает, если я про маму.

Он сказал это быстро, глядя мимо меня, и замолчал, ожидая, что я тоже промолчу.

- Вода тоже стихия, - сказала я. - У меня на фабрике без воды ничего бы не работало. Ни патока, ни мойка, ни котёл. Без огня я бы как-нибудь обошлась.

- На какой фабрике?

Я прикусила язык.

- На большой. Я тебе потом расскажу. Твоё я никому не скажу. Моё ты тоже.

Он кивнул и долго натягивал варежку.

Пирог вдруг чихнул. Громко, дважды, с возмущением. Потом пошёл к старому дубу, самому толстому, с дуплом на уровне моей головы, и стал рыть снег у корней, разбрасывая его задними лапами, как собака. Чихнул ещё раз и отскочил, тряся мордой.

- Что там? - Феликс шагнул к дубу.

- Не трогай.

- Почему?

- Потому что кот умнее нас обоих.

Я подошла. Снег у корней был серый, крупкой, будто его посыпали золой. От него тянуло тем же, что царапнуло мне горло в Фросиной избе, у сапог доктора. Я не стала додумывать. Пока.

- Вы взяли моего сына на лёд.

Генерал вышел из-за дубов в шинели, опираясь вместо трости на пешню, белый от инея по самые брови. Шёл он по тем же следам, что и мы, это было видно по его сапогам.

- Ваш сын взял меня, - сказала я.

- Он едва встал после болезни.

- Он болел, потому что дышал этим. - Я показала на серый снег. - А ходит сюда, потому что ему никто не верит.

Генерал перевёл взгляд на Феликса. Тот стоял прямо, с мешком на плече, и был очень похож на отца, только рыжий.

- Домой, - сказал генерал.

- Нет, - сказал Феликс. - Сначала посмотри.