С крыльца в кухню натекла лужа талой воды, до самой печи. Пирог так и сидел на лавке и не сводил со стола глаз, будто там лежала гадюка.

Я подошла ближе. Лента серая, как у меня на рукаве, завязана бантиком, аккуратно, как на подарочной коробке.

«Где багульник, там не стой», говорил отец. Я и не стояла. Взяла пучок через полотенце, вынесла в сени и закрыла в пустой банке из-под мёда. После того, что я сегодня видела у Ока, я ничего не выбрасывала. Улики не выбрасывают, даже если от них ломит виски.

- Никого не видал, хозяйка, - сказал Ефим. Он обошёл двор дважды и вернулся мокрый по колено. - Следов нету. Оттепель всё съела. - Помолчал и добавил: - В Рогозье двое мужиков пропали, что у Ока мох резали. Бабы говорят, в город на заработки подались. А шапки дома висят.

- Значит, приходил тот, кто знает, когда оттепель.

До первой капели меня никто не трогал. С первой капелью, уже в Капельнике, по раскисшей гати приехала коляска из Мшанца. В ней сидел Вальден с лицом человека, которого везут рвать зуб, и двое господ в одинаковых чёрных пальто.

- Стряпчие Гросс и Ленц, из Вельмонта, - сказал Вальден. - По иску барона Ленгарда.

Читал Ленц, голосом дьячка. Барон Ленгард, «радея о благе бывшей супруги», просил признать её пребывающей «в помрачении после развода», а всё её имущество, включая доходы с отступного, передать под опеку бывшего мужа до восстановления рассудка.

Доказательства помрачения шли списком. Я слушала и загибала пальцы. Отрезала косу. Носит мужицкие сапоги. Взяла в управляющие известного пьяницу. Поёт над трясиной песни непристойного содержания.

- Какие песни? - спросила я.

- «Про миллион роз, отданных за картину».

- Это про художника, который продал дом ради цветов любимой. Где тут непристойное?

- Продал дом, - сказал Гросс. - Ради женщины. Суд сочтёт это поощрением расточительства.

Дуня фыркнула, а Пирог от неожиданности свалился с лавки.

Потом Гросс попросил печатника опечатать склад, «во избежание растраты до решения суда». На складе стояли двести сорок коробок пастилы. Моя зима и жалованье двенадцати работниц.

Вальден положил ладонь на бумагу.

- Не могу, - сказал он.

- Простите?

- Иск не рассмотрен. Опечатать имущество по нерассмотренному иску значит решить дело до суда. Я печатник, а не суд. Печатью я рисковать не стану.

- Наша контора тридцать лет ведёт дела королевского Казначейства, господин Вальден, - мягко сказал Гросс. - И мы знаем, кому в Палате написать о печатнике, который путает усердие с упрямством.

Уши у Вальдена сделались малиновыми.

- Пишите, - сказал он. Подумал и добавил: - Палата на Соборной. Второй этаж, по лестнице налево.

Казначейство, отметила я. Роберт служил в Казначейской палате, это правда. Но на таких стряпчих он денег бы не нашёл, он на мне двадцать четыре года экономил. Я записала слово в тетрадь.

Слушание назначили в Вельмонте, на Клюквенник. Число обещали прислать повесткой.

Вечером я написала Флоре. Ответ пришёл через шесть дней, вместе с двумя подводами и её приказчиком.

«Беру всё, - писала Флора крупно, с кляксами. - Полтора серебреника за коробку. Два я платила после продажи, а тут деньги вперёд и твой суд в придачу, так что не спорь и не благодари, я этого не люблю».

Восемнадцать крон. Работницам два месяца вперёд, остальное кузнецу и стекольщику. Деньги, которых у меня нет, под опеку не возьмёшь.

Следом у ворот остановилась лёгкая коляска. Доктор Соммер вышел в светлом пальто, с непокрытой головой, и в руках у него был глиняный горшок с белыми гиацинтами.

- Из оранжереи при лекарне, - сказал он. - В горшке, чтобы не завяли через день. Вы ведь из тех, кто ценит то, что долго живёт. Весь Мшанец знает про иск.

Он взял мою руку. Ладонь у него была тёплая, сухая.

- Суд верит бумагам, - сказал он и улыбнулся своей грустной улыбкой. - Я лекарь. Я могу засвидетельствовать, что вы в здравом уме. Если вы позволите мне о вас заботиться, Веста.

Я сказала, что подумаю. Он поклонился и уехал, а гиацинты остались на подоконнике и пахли на всю кухню, сладко и прохладно.

На другое утро я собрала всех в цеху.

- Закроют нас, хозяюшка? - спросила Агафья, старшая. - Мой-то уж говорит: доигралась ваша барыня.

- Могут закрыть, - сказала я. - Меня хотят объявить сумасшедшей и отдать моё добро бывшему мужу. Суд осенью. Врать не буду, чем кончится, не знаю.

Стало тихо, только капало с крыши в бочку.

- А жалованье? - спросил кто-то сзади.

- Жалованье за два месяца лежит у Дуни в ящике. Получите сегодня. Кто захочет уйти, уйдёт с деньгами и без обиды.

Никто не шевельнулся. Агафья вытерла руки о фартук, хотя они были сухие.

- А ты сумасшедшая, хозяюшка? Только честно.

- Сумасшедшая не стала бы считать, сколько патоки уходит на фунт пастилы. Я считаю до последней ложки.

- Это да, - согласилась Агафья. - Ну, значит, оставаться будем.

- Пусть приезжают, - сказала Дуня и сжала кулаки. - Я этому Ленцу тоже косу отрежу.

Женщины засмеялись, и цех снова стал цехом.

К обеду приехал генерал. Каспер, разумеется, уже доложил ему всё, включая песню.

- Сколько вам нужно до осени? - спросил он, не слезая с коня.

- Здравствуйте, генерал.

- Здравствуйте. Сколько?

- Нисколько. Я не хочу, чтобы в суде сказали, что меня содержит сосед.

- Сосед, - повторил генерал.

- А кто вы?

Он не ответил. Мы смотрели друг на друга через мокрый двор.

- Тогда я пришлю дров, - сказал он наконец. - Дрова в суде не считаются.

И развернул коня раньше, чем я придумала ответ.

Ночью мне приснилась моя кухня в Коломне. Даша сидела за нашим столом и рисовала, сгорбившись. Над ней стояла женщина в моей старой куртке и гладила её по голове, неумело, будто впервые трогала чужого ребёнка. Лица женщины я не видела.

Я проснулась мокрая от слёз и пошла за водой. На подоконнике, между гиацинтами и банкой с мхом, сидел зелёный огонёк. Под ним лежал листок, сложенный вчетверо, сырой, как из колодца.

Я протянула руку, и огонёк обжёг пальцы холодом. Не пустил. Он ждал, а как здесь ждут, я уже знала. Я уколола палец кончиком ножа и уронила каплю на подоконник. Огонёк сел на неё, потемнел и погас.

Почерк Феликса, мелкий, без единой кляксы: «Слепок у меня в тетради. С подковами Рекеровых возчиков не сходится, я проверил всех. Отцу не говорите. Ф.»

Голуба потом сказала, что огоньки даром не носят: письмо идёт раз в луну, не чаще, и платят оба, кто пишет и кто читает.

Утром Ефим позвал меня к сеням. В раскисшей глине у порога стоял след. Мужской сапог, большой, каблук подбит гвоздями крест-накрест. Носок смотрел на сени.

Банка из-под мёда стояла на полке, где я её оставила. Крышку сдвинули на палец. Пучок лежал внутри, лента бантиком. Его не забрали. Его проверили.

- Не барский, - сказал Ефим, глядя на гвозди. - Так у нас подбивают. В Рогозье.

- Третий раз за десять дней, господин генерал, - доложил Каспер. - Первый раз с гиацинтами. Второй раз с микстурой для работниц, от кашля. Третий раз просто так, мимо проезжал.

- Мимо Тиховодья нельзя проезжать. Оно в тупике.

- Вот и я говорю.

Права у меня не было никакого. Она сама сказала: сосед. Соседу полагается чинить общую гать и присылать дрова. Соседу не полагается считать, сколько раз к ней приезжает лекарь в светлом пальто, и тем более не полагается знать, что гиацинты были белые.

Назавтра я поехал в Мшанец сам, будто по делу о гати. У мельницы навстречу вышла лёгкая коляска. Соммер придержал лошадь, я тоже.

- Генерал. Вы часто здесь проезжаете?

- Когда есть дело. А вы, доктор?

- Больные не ждут.

- В Тиховодье нет больных.

- Есть работницы с кашлем. И хозяйка, которой есть о чём тревожиться. - Он улыбнулся. - Позволю себе сказать, генерал: вы смотрите на неё, как на участок, который вам не отдали.