А вечером на главный помост вышел граф Хаген.

За ним несли фонарь в бронзе, с огнецветом размером с кулак. Когда сняли покрывало, площадь ахнула: свет был белый, ровный, ярче любого на столбах. Хаген говорил о свете в каждом доме и о новых жилах. Говорил хорошо. Красиво и пусто, как Роберт, только опытнее.

Сквозь толпу к помосту прошёл сухой старик в чёрном, королевский прокурор. За ним два стража и Вальден с портфелем. Прокурор прочитал. Подлог королевской печати. Сговор с целью уничтожения договорной земли. Отравление вод. Соучастие в убийстве. Подложный приказ о Гари. Сожжённое Камышино.

Площадь замолчала так, что было слышно, как трещат факелы.

Хаген выслушал до конца. Достал часы, посмотрел, убрал в жилет.

- Ваше высочество, - сказал он не прокурору, а мальчику. - Весь этот обряд стоит на одном. На том, что у Ока стояла наследница рода. Так вот, хранительница не Веста Ленгард. Я не знаю, кто эта женщина. Знаю только, что не Веста. Обряд недействителен, земля ничья, а остальное бумага.

Вальден посмотрел на меня. Я кивнула.

Он открыл портфель и поднял над головой два листа: выписку из реестра Военной канцелярии, уже заверенную Палатой, и запись обряда у Ока. Печать на записи засветилась зелёным, ровно, при всей площади. Потом из-за спин стражей вывели Соммера, в кандалах, с одной босой ногой.

- Печать светится на крови и на согласии земли, ваше высочество, - сказал Вальден. - Имя ей безразлично. А лекарь Соммер скажет, кто платил ему за соль шесть лет.

Соммер молчал. Прокурор подошёл к нему вплотную и сказал негромко, но площадь слышала:

- Имя вы мне уже назвали, при писаре. Ваши опыты в том же протоколе, держать вас графу больше нечем. Повторите здесь. Или за двоих мшан на вырубке будете отвечать один.

Соммер поднял голову и посмотрел на Хагена, будто ждал от него чего-то. Хаген на него не взглянул.

- Граф Хаген, - сказал Соммер. Коротко, без выражения, глядя в доски помоста. - Восемь лет. Записки его рукой. Они у вас.

Хаген смотрел на меня.

- Свет это право решать, где темно, сударыня. Вы такая же, как я. Вы тоже пришли на чужое место и взяли чужое имя.

- Взяла, - сказала я. - Только я плачу сама. Вы чужими.

Он помолчал. Поправил цепочку часов.

- Свет вам ещё понадобится, господа.

Я не ответила. Площадь тоже молчала. Хаген в первый раз за всё время не нашёл, что добавить. Стражи взяли его под локти, и он пошёл между ними прямо, как на приём, только фонарь его так и остался светить на помосте, никому не нужный.

Леди Ирму я увидела у прилавка с лентами. Она была в чёрном. Феликса и Лотту на ярмарку привёз Каспер с Бертой: генерал ехать не мог, у него до сих пор не гнулись пальцы. Ирма перехватила их у ворот.

- Шарлотта, бабушка увезёт тебя в хорошую школу. Там девочки в белых передниках. Там не болото.

Лотта стояла, держа Феликса за руку. Потом подняла голову.

- Я остаюсь с папой, бабушка, - сказала она. Чётко, громко, как на уроке. - Он меня слышит. И Марина слышит. И болото.

Ирма открыла рот и закрыла. Посмотрела на внука. Феликс покраснел.

- Бабушка, я в Коллегию поступаю. На водяное. Папа разрешил.

Ирма постояла ещё. Потом сняла с шеи ключик на ленте и отдала Феликсу.

- От дедова шкафа. Там его водяной атлас, все болота королевства. Он хотел, чтобы атлас достался тому, кто будет по нему ходить.

И пошла к карете, не оглядываясь, очень прямо.

Роберт нашёл меня, когда уже темнело. Без сюртука, в простом плаще. С должности его сняли в тот же день, когда пришли бумаги из Мшанца.

- Я признал, - сказал он. - Вчера. В Печатной палате. Я знаю, чья она. Я записал своей. Сабина сказала, что я дурак.

- Не дурак, - сказала я. - Первый раз не дурак.

Он помолчал.

- Соммер... Я с ним обедал у графа. Он рассказывал, как лечит бедных даром. Я ещё подумал, какой хороший человек, только скучный.

Он побледнел так, что я испугалась, что он сядет прямо в грязь.

Вальден стоял у прилавка и пересчитывал выручку, хотя это было не его дело. Я подошла.

- Эрик. Я не Веста Ленгард. Вы это слышали от Хагена, но я хочу сказать сама.

Он разложил монеты по столбикам, по десять, и только потом поднял глаза.

- Я подозревал с того дня, как вы пересчитали мои пошлины в уме быстрее меня. Баронесса Ленгард, я наводил справки, двадцать четыре года вышивала и счетов мужа в руки не брала.

- И что теперь?

- Ничего. Закону всё равно, сударыня. Земля признала вас. Печать светилась при всех.

Я обняла его. Он окаменел, потом осторожно похлопал меня по спине, два раза.

Потом я долго ходила по площади. В кармане лежал клок мха с Ока, Голуба сунула на дорогу, «чтоб столица не задушила». Я мяла его в пальцах, и пахло мокрым и холодным, домом. Смотрела на высоких мужчин с тростью, хотя знала, что его тут нет.

Каспер нашёл меня у фонтана. Без шапки, весёлый, с пряником в зубах.

- Генерал велел передать, - сказал он, вынув пряник. - Он ждёт вас дома. У ворот.

Домой я ехала в почтовой карете, между торговкой гусями и семинаристом, который всю дорогу учил наизусть свод о печатях и шевелил губами. Гуси шипели на семинариста. Я их понимала.

На подъезде к Тиховодью пахло дымом. Я высунулась в окно, испугалась и только потом поняла: это не пожар. Это сушильни. Над новым цехом, на месте сгоревшего, шёл ровный яблочный дым, и крыша была свежая, жёлтая, из струганой доски.

Работницы ждали у дороги. Человек тридцать, в праздничных платках, кто с ребёнком на руках, кто с половником. Увидели карету и запели. По-мшански, про девку, которая ушла за клюквой и вернулась с медведем. Я не всё понимала, но поняла главное: медведя в конце принимают в дом, потому что он носит воду.

Дуня стояла впереди всех, с караваем. На каравае вместо соли лежала коробка пастилы с золотой лентой.

- Это теперь наша соль, хозяйка, - сказала она и сама, кажется, не поняла, хорошо ли вышло.

Я обняла её вместе с караваем.

Генерал ждал у ворот.

Стоял под прялкой, на трости, в старом мундире и перчатках, седой до последнего волоса. Белые брови на загорелом лице. Лотта сидела на воротах верхом, рядом с прялкой, и болтала ногами. Пирог лежал у его сапога и делал вид, что охраняет.

Я подошла. Он смотрел на меня, и я видела, что он приготовил речь. Сапёр. Он всё готовит заранее.

- Марина, - сказал он. - Я обещал говорить словами. Поэтому скажу.

И начал опускаться на одно колено.

На правое.

Колено хрустнуло так, что Пирог отскочил. Генерал побелел и замер на колене, держась за трость обеими руками.

- Марина Тиховодская, - сказал он сквозь зубы. - Выйдете ли вы за меня замуж.

Работницы за моей спиной перестали петь. Стало слышно, как скрипит на ветру прялка.

Я взяла его под мышки и потянула вверх. Он встал, опираясь на меня, и мы стояли, обнявшись, и оба тяжело дышали. Я долго молчала. Он не торопил.

- Да, - сказала я ему в мундир. - Но сначала брачный договор.

Он отстранился и посмотрел на меня сверху. Долго.

- Справедливо, - сказал он.

Работницы закричали «ура», Лотта свалилась с ворот прямо на Ефима, Ефим её поймал. Пирог ограбил каравай.

Договор я писала два вечера. В Коломне брачный договор считался признаком недоверия. Мне тогда и в голову не пришло его требовать.

Теперь я сидела за столом с чернильницей, а рядом стоял Вальден и подсказывал формулировки. Он говорил «сударыня, это необычно» и сам же правил мои запятые.

Пункт первый: земля по прялке, Тиховодье с Оком и всеми мхами, остаётся за хранительницей и наследуется по её крови, а не по мужниной.

Пункт второй: дело «Тиховодье», цех, сушильни, рецептуры и лавка принадлежат супруге. Доходы тоже.

Пункт третий: пастила принадлежит супруге в любом виде, включая будущую.

Пункт четвёртый: супруг получает право есть пастилу бесплатно и без ограничений. Вальден спросил, нужно ли указать сорт. Я подумала и вписала: «любую, кроме той, что приготовлена для продажи». Потом подумала ещё и вычеркнула «кроме».