Мох под ногой пел. Отец называл это так: идёшь по мшаре, а она поскрипывает, как новые валенки, и, значит, держит. Я шла за клюквой туда, где мы ходили с ним, когда мне было десять, с бидоном на поясе. Подруга Люба отговаривала: одна, в Мещёру, после такого лета. Клюква уродилась крупная, тёмная, как бусы у моей свекрови. Бывшей свекрови. Я всё ещё себя поправляла.

Потом мох замолчал. Нога ушла вниз без предупреждения, бидон дёрнул за пояс, и чёрная вода сомкнулась над головой, холодная, как холодильная камера у нас на пастильной фабрике в Коломне. Я успела подумать, что все окна в этих местах отец мне показал. Этого он не показывал.

Очнулась я в тепле.

Я сидела по подбородок в медной ванне на львиных лапах, в зеленоватой мутной воде, пахнущей мхом. Над краем ванны качалось круглое лицо в белом чепце.

- Барыня, опоздаем, барин гневаются!

Я подняла руку убрать с лица мокрую прядь и увидела на ладони порез. Свежий, ровный, поперёк линии жизни. Прядь была длинная, каштановая, с проседью. У Марины Аркадьевны Зотовой, начальника цеха, каре и краска «тёмный шоколад» за триста девяносто по акции. У меня, то есть.

- Ты кто? - спросила я.

- Грета я, барыня. - Девушка испугалась. - Вставайте, ради всех вод, барин уже два раза спрашивали.

Меня вынули из ванны, вытерли и затянули в корсет. Я держалась за столбик кровати. Вдохнуть до конца не получалось, и руки, когда я полезла поправить шнуровку, тряслись так, что Грета отвела их и завязала сама. На шее у меня висел на шнурке маленький серебряный кулон в виде веретена, мокрый и тёплый. Снимать его почему-то не захотелось.

В зеркале стояла женщина моих лет. Лицо мягче моего и бледнее, нос тоньше, светлые усталые глаза смотрели на меня с тем же недоумением, с каким я на них. Я присела, и колени хрустнули знакомо, в два щелчка, левое и правое, как у меня дома на погоду.

Хоть тут без сюрпризов.

Дверь открылась без стука. Вошёл мужчина под пятьдесят в густо-синем сюртуке, красивый той красотой, которая уже начинает плыть, как пастила, недосушенная на сутки. В руках папка.

- Веста, ты ещё не одета. Печатник ждать не будет.

Веста. Имя легло на место, как чужой ключ в замок, и замок открылся. Роберт. Муж.

- Куда мы едем? - спросила я.

Грета под его взглядом исчезла.

- Не начинай, прошу тебя. Мы всё обсудили. Двадцать четыре года, Веста. Наследника нет. Подпиши, и получишь Тиховодье.

- А где это?

Он даже не удивился. Веста, судя по всему, и раньше спрашивала мало.

- На краю Хляби. Тихо, сыро, никого. Тебе понравится.

Развод, значит. По бесплодию. Мать честная. Весной мой муж Олег ушёл к Алине из отдела продаж, летом мы развелись, дочь Даша звонила из Петербурга каждый вечер: «Мам, ты держись». Я была уверена, что второй раз этого кино не увижу. Оказалось, бывают повторные сеансы. В костюмах.

Смешно мне не стало. Даша звонит в восемь, когда выходит с работы. Сегодня в восемь трубку никто не возьмёт.

В карете пахло кожей и его одеколоном. За окном ехал город: мосты, широкая серая река, дома с высокими крышами. На чугунных столбах висели фонари и горели среди бела дня ровным голубовато-белым светом.

- Светодиоды, - сказала я вслух. - Надо же.

- Что? - Роберт оторвался от папки.

- Фонари, говорю, красивые.

- Огнецвет как огнецвет. Ты двадцать лет на него смотришь.

Я решила больше вслух ничего не говорить.

Рука сама полезла в карман за телефоном: сфотографировать фонари, отправить Даше, пусть посмеётся. Кармана не было. Под пальцами была жёсткая планка корсета. Я сложила руки на коленях и держала их там до самой Палаты, чтобы не лезли куда не надо.

Печатная палата оказалась белым зданием с колоннами, внутри мрамор, холод и эхо. Каблуки стучали так, что хотелось идти на цыпочках. Печатник был лысоватый, в серой мантии, и кончики его пальцев слабо светились.

На галерее над залом стояли двое. Молодая женщина в платье цвета абрикосового джема держала ладонь на животе. Такой живот никакой драпировкой не спрячешь. Роберт поднял к ней глаза, и лицо у него стало мягким, какого я за всё утро у него не видела.

- Сабина в положении, - сказал он вполголоса, будто я спросила. - Три месяца. Вдове в её положении ждать некогда.

Я посмотрела на живот профессиональным взглядом. Три месяца? У меня в цеху тесто так не всходит. Пять, не меньше.

Рядом с Сабиной стоял сухой господин лет шестидесяти, в чёрном, с часами на цепочке. Он разглядывал меня долго и без всякого выражения, сверху вниз. Роберт поклонился ему ниже, чем печатнику.

Передо мной положили лист. Крючки и петли, которых я никогда не учила, складывались в слова медленно, как сквозь запотевшее стекло. «Отступное». «Поместье Тиховодье». «Взамен разводной доли». Дальше шло мелко и длинно.

Сухой господин спустился с галереи, встал у края стола и раскрыл маленькую книжку в чёрном переплёте.

- «Веста Ленгард отказывается от разводной доли и принимает взамен поместье Тиховодье со всеми угодьями», - прочёл он ровно. - Отмечу, что время печатника дорого.

- Здесь, - Роберт ткнул пальцем. - Доля тебе не положена, наследника нет. Поместье твоё целиком. Никаких тяжб. Тебе же лучше.

- Я хочу прочитать.

- Ты вчера читала. Плакала.

- Веста, милая. - Голос с галереи тёк, как мёд с ложки. - Уважаемый человек с утра на ногах. Неужели мы будем держать его из-за одной строчки?

Сухой господин достал часы, щёлкнул крышкой и закрыл. Больше ничего, но печатник после этого кашлянул.

- Что значит «взамен»? - спросила я.

- Значит, доля не положена, а поместье положено, - терпеливо сказал Роберт, как ребёнку. - Подписывай.

Я не помнила, как читала. Зато хорошо помнила, как девять лет назад подписала бумаги на «Пастильный двор», не дочитав, потому что Олег сказал: «Оформим на маму, так проще с налогами». Сейчас я подписывала ерунду, это было ясно. Ясно было и другое: женщине, которая скажет здесь «я не Веста», подумать не дадут. Отсюда надо было выйти.

Рука сама обмакнула перо и вывела подпись с хвостиком, какой у меня не было никогда. Чернила вспыхнули зелёным, болотным, как вода в моей ванне. Свет пробежал по строчкам и ушёл в бумагу.

Печатник замер с печатью в руке. Он побледнел и глянул на галерею. Сухой господин чуть наклонил голову. Печатник опустил печать.

Потом он взял меня за запястья. Только тут я увидела на них узор: серебристое кружево, как мороз на стекле, браслетом на каждой руке. Печатник провёл над ним пальцами, и кружево поползло с кожи. Больно было долго, по живому, и я закусила губу, чтобы не крикнуть. На запястьях остался бледный след, как от тугих часов. Роберт поморщился один раз и улыбнулся галерее.

Служительница повязала мне на рукав серую ленту.

- Отпущенная, - сказала она и отошла. Не со зла, просто назвала вещь.

- Карета до Тиховодья ждёт у крыльца, - ласково сообщил Роберт. - Вещи уже в ней, Грета собрала. Я распорядился положить тебе в дорогу пирогов.

Олег весной тоже собрал мои вещи сам, в две клетчатые сумки. Второй раз за полгода меня выставляли с вещами, и второй раз заботливо.

Печатник подал мне копию. Бумага была ещё тёплая. Он задержал мою руку и сказал так тихо, что услышала только я:

- Земля вас услышала, сударыня. Зачем вы подписали?

Кучера звали Мокей. Он был мшанец, то есть родом с северных болот, куда мы ехали, маленький, кривоногий, в шапке с ушами, и молчать не умел совсем. Первые полчаса он рассказывал лошадям, какие они ленивые, потом мне, какая в столице дорогая овчина, потом снова лошадям.

Сундук с платьями привязали сзади. Шкатулка стояла у меня на коленях: три кольца и брошь с зелёным камнем. В кошельке нашлись две золотые монеты и шесть серебряных. Крона, подсказала чужая память. Серебреник.