- А прялочную?

- Прялочную никакая комиссия не судит. - Голуба стукнула клюкой об пол. - Так то прялочную.

- Для Хляби вы хозяйка, - сказал вдруг Ефим от окна, первый раз за весь разговор. - Кровь ваша, прялка ваша, земля вас знает. А для Палаты и для комиссии вы взяли у мужа отступное, и земля теперь обычная. Возвращать прялку надо в обоих местах, и болоту, и бумаге. Одной Хляби мало.

Внутри у меня поднялось горячее и злое, как сироп, который передержали на огне. Лист карты, который генерал оставил у меня на столе, с Оком внутри моих границ. Его «уезжайте, здесь опасно». Его девятьсот крон, втрое больше реестра. Кто-то очень хотел, чтобы у меня к осени не осталось ничего, кроме мокрой земли с плохой славой.

Я схватила с лавки подушку и швырнула её в стену.

Подушка оказалась перьевой. Шов на ней держался со времён Ярины и с честью погиб. Кухню накрыло белым. Перья оседали в морс и на копию договора. Из-под печи выскочил Пирог, чихнул, поймал перо зубами и с достоинством удалился. Ефим молча снял перо с брови.

- Полегчало? - спросила Голуба.

- Полегчало, - честно сказала я. - Теперь буду считать.

Я села и стала считать вслух. Комиссия через год без малого, двадцать первого Клюквенника. К этому дню земля должна снова стать прялочной и приносить доход, чтобы никто не посмел назвать её брошенной. А заодно надо понять, кому всё это выгодно, кроме моего бывшего мужа, который, по-моему, не способен придумать ничего сложнее рассадки гостей.

- Как вернуть прялку? - спросила я. - Суд, прошение, бумага?

- Бумага тут ни при чём. - Голуба стряхнула перо с платка. - Её сама Хлябь вернёт. Как признает, так и вернёт.

- Кого признает?

- Ту, кого признает, - сказала она так, будто я глуховата. - Ты, девка, на нас с Ефимом не гляди. Ты к земле гляди. Земля-то видит, кто к ней пришёл.

Ушла она до темноты, не оборачиваясь.

Два следующих дня я раскладывала всё по полкам. Залила последнюю клюкву водой в бочонке, немытую, как учила мама: смоешь налёт, и до весны не доживёт. Вечером за протокой ухнула выпь, так что звякнуло стекло.

- Хлябь вздыхает, - сказал Ефим.

Я не нашлась, что на это сказать, и подкинула в печь торфа.

На третий вечер мне захотелось поговорить с той, кто вписала своё имя в свиток последней. На могиле у отца я рассказывала ему про фабрику, и он ни разу меня не перебил.

- Ефим, где похоронена Ярина? Я бы сходила.

Он чистил трубку и долго смотрел в сторону.

- Креста нет, хозяйка. Двенадцать лет назад Гарь была. Ярина в ней обгорела, месяц ещё пожила. Положили с другими, в общую, у Ока.

Гарь, повторила я про себя. Что бы это ни было, оно лежало у Ока. А Око лежало внутри моих границ.

Карт Хляби у меня было одиннадцать. Последняя, моя, на двух листах, и один лист я оставил на чужом столе.

Утром третьего Листопада я разложил остальные на полу кабинета и сверял протоки. Старая межевая съёмка, ещё до бунта. Моя собственная, полковая, со сгибами, протёртыми до дыр. Три купленные в Вельмонте, и все три врут по-разному. Камин горел с ночи. Мне было холодно, как всегда.

Каспер вошёл без стука. Он так входил с тех пор, как я перестал за это выговаривать.

- Ваше превосходительство, - сказал он и посмотрел на пол. - Вы опять воюете с болотом. Болото, позволю себе заметить, побеждает.

- Почту.

- Почта у Берты, сохнет. Курьера окатило с гати. - Он присел на подлокотник, чего не позволил бы себе при посторонних. - А что прикажете ответить, если спросят, как прошёл визит в Тиховодье?

- Кто спросит?

- Я спрошу. Вас ещё никто не выставлял за дверь, ваше превосходительство. Неприятель отступал. Министры кланялись. А тут женщина в мшанской юбке и с топором в руке.

- Топор лежал на крыльце, - поправил я. - Она его положила, прежде чем отказать.

- Тем более.

Я велел ему принести почту, когда высохнет. Он ушёл, насвистывая.

Я вернулся к листу. Протока за гривой. Брод, который весной не брод. Тиховодье, обведённое моей рукой. Девятьсот крон. Я предложил втрое против реестра, рассчитывая, что разорённая женщина возьмёт и уедет к родне. Она пересчитала вслух. Посмотрела на меня, как интендант на подложную ведомость. И сказала:

- Так не торгуются, генерал. Так прячут.

Я засмеялся. Один, в пустом кабинете, на коленях над картой. Звук вышел чужой, хриплый, и я сам себя испугался. Последний раз я так смеялся при Аде, за год до лихорадки.

Я встал. Колено отозвалось. Трость стояла у камина, где я её бросил. Я её ненавидел и всё равно брал.

Почта высохла к обеду. Письма из полка, счёт от шорника и пакет из Вельмонта без обратного имени. Мой человек в Палате работал аккуратно и брал дорого. Внутри лежала копия разводной бумаги Ленгардов, с печатями и подписью, переписанная писарским почерком.

Я прочёл её дважды. На третий раз взял карандаш, как брал его над чужой схемой подкопа.

Всё держалось на одной строке: «принято ею как имущество мужа». Земля у Ока прялочная, это я знал с первого дня в марке, такую не берёт ни долг, ни комиссия. Значит, её надо было сперва сделать обычной. Руками самой хозяйки, при разводе, когда хозяйка подпишет что угодно, лишь бы всё кончилось.

Изящно. Работа не сапёрная: ни подкопа, ни огня, одна строка.

Роберт Ленгард сам такого не придумал бы. Я видел его дважды при дворе, оба раза у карточного стола. Поместье в болоте за триста крон ему было ни к чему, ему было нужно, чтобы тринадцать тысяч остались при нём. Значит, он был должен. Много и кому-то, кто знает, зачем нужна именно эта земля. Кому именно, мой человек пока не выяснил. Я написал ему на обороте счёта от шорника, чтобы искал.

Печать на копии была переписана рукой, в кружке: «Печатная палата, Вельмонт». Я смотрел на кружок, и пол под ногами на миг стал снегом.

Зимний лес. Конь курьера в мыле. Пакет. Печать Военной канцелярии и рядом, ниже, королевская контрпечать. Я поднёс бумагу к фонарю. Я проверял. Я тогда проверил её, я помню, как...

Дальше я не вспоминал. Я этому научился. Я сложил копию и убрал в ящик, к той карте, которую никому не показывал.

К вечеру я вызвал сержанта Ланга.

- Гать до Тиховодья. Сколько гнилых плах?

- Через одну, ваше превосходительство. А за ольшаником вовсе нету. Почта давеча по колено ехала.

- Двадцать человек. С утра. Учения по наведению переправ на топких грунтах.

Ланг моргнул. Ланг служил со мной на перевале и привык не спрашивать.

- Так точно. А кому докладывать, что учения?

- Никому.

- Так точно.

Чинить гать я поехал на второй день. Сам себе объяснил, что проверить работу. Ланг кладёт плахи хорошо, но любит экономить на поперечинах.

Дождь перестал. Хлябь лежала рыжая и плоская, над протокой висел туман. На болоте я был почти глух. Под Ольшанами земля говорила со мной, как старый сослуживец: где камень, где вода, где корень ушёл вглубь. Здесь, за последней сухой гривой, она молчала. Мох под сапогом пружинил, и я не знал, что под ним. Для сапёра хуже ничего нет.

Солдаты работали по колено в воде. Новые плахи светлели среди чёрных. Ланг экономил на поперечинах. Я ему сказал.

Тут они и вышли из ольшаника. Рыжая девка из Рогозья, Дуня, с двумя корзинами клюквы. И она, с третьей, побольше. В мшанской юбке, подоткнутой выше щиколотки, в платке, повязанном по-местному, назад. Лицо красное от ветра. Шла по новым плахам, пробуя каждую ногой, как ходят по льду люди, выросшие у реки.

Она увидела меня. Увидела солдат и свежие доски. Я ждал вопроса. Готовил ответ про учения.

Она остановилась на свежей плахе и постучала по ней носком сапога.

- Чья гать, генерал?

- Учения, - сказал я.

Она кивнула, будто так и записала, и прошла мимо. Как мимо столба. Дуня за ней, оглядываясь на Каспера. Каспер ей поклонился. Дуня показала ему язык.