- Граф?

Хаген встал.

- Впервые вижу этот приказ, господин прокурор. Через мои руки проходило по двести бумаг в день. Подписывать я подписывал, читать не всегда успевал. Буду рад помочь следствию.

- Поможете, - сказал прокурор. И больше ничего. Печать казначея так и висела у Хагена на цепочке.

В коридоре Флора плакала мне в кофту и между всхлипами говорила, что дом её и не такое переживал. Вальден отвернулся к окну и долго разглядывал двор.

Роберт подошёл, когда Флора отпустила.

- Веста. - Он запнулся. - Ты правда не она?

- А как ты думаешь?

- Веста боялась судов. И меня боялась. Ты на неё не похожа.

Я промолчала.

- Если она где-то есть, - сказал Роберт и покраснел, - пусть ей там будет хорошо. Передай. Если можешь.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

Генерал вышел из зала последним. Трость ему кто-то поднял. Мы пошли навстречу друг другу по коридору и прошли бы мимо, я так и собиралась. Поравнялись и остановились.

Он ничего не сказал. Я тоже. Я протянула руку и поправила ему воротник мундира, загнувшийся на одну сторону. Он поймал мои пальцы и подержал, совсем недолго. Пальцы у него были ледяные.

Мимо прошёл граф Хаген, не замедляя шага. Склонился ко мне на ходу, вежливо, как кланяются на балу.

- Комиссия двадцать первого, сударыня. Земля к тому времени будет мёртвой.

Генерал проводил его глазами. Потом отпустил мои пальцы, по одному, и пошёл к выходу, не оглядываясь.

Я сунула руку в карман. Сфагнум с подоконника совсем высох и крошился. Вечером положу его обратно в банку и полью.

Вечером семнадцатого я открыла шкатулку на Флориной кухне. Дуня спала на сундуке, отработав у печи две смены подряд, с соком сластёны в волосах. Флора мыла противни.

Пачка писем Ады, перевязанная бечёвкой. Банка с солью из тайника подо льдом у Ока. Записка генерала, сложенная вчетверо. И склянка тёмного стекла с притёртой пробкой и аптечной наклейкой: «От лихорадки. Д-р А. Соммер. По ложке трижды в день».

Склянку я унесла из комнаты Феликса прошлой зимой, когда он горел. Мальчика поили из неё неделю, а жар не уходил. Тогда я только понюхала, сморщилась и решила, что от этой горечи ему хуже. Доказать было нечем, и склянка с тех пор ездила со мной.

На подоконнике, возле моего мха, загорелся зелёный огонёк. Посидел, мигнул и погас, а на подоконнике остался пакет, сырой и пахнущий болотом. Так огоньки уже приносили мне записку Феликса летом, и Голуба тогда сказала, что даром они не носят. В пакете лежали два листа и сложенный рисунок.

Первый лист был от Каспера, крупно, с нажимом, как пишут люди, которые пишут редко.

«Сударыня. Был в Рогозье. Покос у старого русла продал Никифор, весной, «Светлоторфу», а деньги взял такие, каких за покос не дают. Он же положил вам на стол багульник с серой лентой, за это ему дали крону и сказали: подарок хозяйке. Сам сознался, когда я спросил второй раз. Агафья ничего не знала. Ревела в голос и гоняла его ухватом по двору. Я записал при свидетелях. Каспер».

Я достала журнал несоответствий и вычеркнула «Агафья?». Рука не слушалась, черта вышла кривая. Я выбрала её потому, что доктор мне нравился. А она плакала, когда я спрашивала про партию, просто потому, что плачет легко.

Второй лист был от Феликса, мелкий почерк без единой кляксы и сбоку подкова в натуральную величину.

«Госпожа Ленгард. Отец велел сличить слепок со всеми подковами уезда и начать с тех, кто ездит ночью. Ночью в Мшанце ездят двое: повитуха и доктор Соммер. У повитухи мул. Каспер зашёл в конюшню при лекарне, пока доктор был на вызове, и снял мерку с серой кобылы. Трещина на левой задней совпадает со слепком. Я сличил три раза. Это тот санный след к Оку. Лотта сказала, что отправит письмо сама, и велела вложить рисунок. Я не знаю, чем она платит. Феликс».

И ниже, размашисто: «Приписка Каспера. Кобыла меня укусила. Прошу учесть при наградах».

- Эрик, - позвала я наверх. - Спуститесь, пожалуйста.

Вальден спустился в халате. Он теперь спускался в халате на любой мой голос, и Флора говорила, что это почти помолвка.

Он слил микстуру в блюдце, а беловатый осадок со дна выскреб на стекло. Рядом положил щепоть соли из банки. Наклонился с лупой и долго не разгибался.

- Шестигранники, - сказал он. - И здесь, и здесь. Огнецветная огранка даёт именно такой отход.

- Мне нужно наверняка.

Я налила в два блюдца клюквенного морса и бросила в одно соль, в другое осадок. Оба зашипели одинаково, мелкими злыми пузырями, и запахло мокрой известью. Потом запах ушёл, и морс стал просто морсом.

Вальден взял склянку и повернул наклейкой ко мне.

- Посмотрите сюда, сударыня. Ярлыки пишет лекарня, его рукой, на каждую выдачу. Под таким ярлыком склянку можно получить только из рук самого лекаря. До сегодняшнего вечера это была подпись на лекарстве. Теперь это подпись на соли.

Я держала склянку и читала «Д-р А. Соммер» в сотый раз. Буквы были те же. Я их читала прошлой зимой над постелью Феликса и думала: какой аккуратный почерк у доброго человека.

Я открыла счётную книгу Роберта на той строчке. «Соль, А.С., 120 кр., через гр. Х.».

Флора поставила кастрюлю на стол очень осторожно, как ставят что-то, что может разбиться.

- Доктор? Который бедных бесплатно лечит?

- Лечит, - сказала я. - От того, чем сам и травит.

Мне вспомнилась манжета, чёрная от копоти в ночь пожара, когда он ещё не брался за ведро. И Лотта под столом, которая при нём пряталась и рисовала белого человека с мешком.

Я развернула рисунок из пакета. Белый человек с огнём в руке. В углу маленькая собака кверху лапами, как Пирог ложится, когда ему страшно.

Пирог знал. И Лотта знала. Это я не знала, потому что мне нравился его почерк.

Генерал пришёл под утро. Флора открыла ему сама, посмотрела, как он стоит в дверях и не решается войти, и сказала:

- Ну? Так и будете на крыльце мёрзнуть, господин генерал? Пирог остынет.

Он сел к печи. Я положила перед ним письма Каспера и Феликса, книгу Роберта, склянку и два блюдца. Рассказала. Он слушал, не перебивая. Один раз переспросил про подкову.

Потом я положила сверху пачку писем Ады.

- Эти письма у меня с Морошкина дня. Я не показала, потому что сомневалась. Боялась, что ошибусь, а вы поверите.

Он узнал почерк, и у него дёрнулась рука.

- Я бы сам не показал, - сказал он. - Не мне вас за это судить.

Он развязал бечёвку. Читал долго. Я знала, что там. «Мне хуже после микстур, Маттиас. Доктор говорит, так и должно быть. Доктор очень добр, он приходит каждый день». «Если я не поправлюсь, не вини болото. Оно тут ни при чём, я его слышу».

- Адриан, - сказал он. Просто имя, как называют на поверке. - Он сидел у нас за столом по воскресеньям. Он бывал у неё в тот день, когда...

- Берта говорила, бывал. Утром и вечером.

Генерал дочитал последнее, сложил по старым сгибам, перевязал бечёвкой тем же узлом и положил ладонь сверху.

- Он мог её спасти. Если бы сказал, что лихорадка от соли. Тогда пришлось бы сказать, откуда соль.

- Да.

- А я четыре года думал, что её убило болото. За меня.

Я взяла его руку, ледяную, и держала, пока он не перестал смотреть в одну точку. Потом он поднял голову, и это был уже генерал.

- Ночь Двух Вод послезавтра. Про неё я вам писал. Спустят Око, возьмут огнецвет, а к утру, когда приедет комиссия, там будет яма с мёртвым торфом.

- Хаген так и сказал. «Земля к тому времени будет мёртвой».

Мёртвая земля и была тем вредом, которого суду не хватило. Комиссия увидит яму, и свидетели суду больше не понадобятся.

- Дорога до Тиховодья два дня, если менять лошадей на каждой станции и не спать.

- Значит, не спим.

Флора вернулась на кухню уже одетая.

- Я остаюсь, - сказала она прежде, чем я открыла рот. - Ярмарка через неделю, пастила сама себя не сварит. И дом мой пока у суда, мне при нём спокойнее. Дуня со мной.