Вальден посмотрел мимо меня, на тёмную лестницу.

- Я не спрашиваю, о ком речь, сударыня. Мне по должности лучше не знать этого до суда. - Он прислонился к косяку. - Развод на ложном основании остаётся разводом. Печать уже сошла, обратно её не наложишь, поэтому суд перепишет его «по согласию». А всё, что держалось на бесплодии, падает. Отступное. И отказ жены от разводной доли.

- То есть подпись...

- Подпись под отступным будет недействительна. Земля вернётся туда, где была до неё. Если у жены найдётся свидетель, которому суд поверит.

- Найдётся, - сказала я.

- Тогда спокойной ночи. - Он закрыл дверь, но через секунду открыл снова. - И уберите, пожалуйста, кочергу. Я печатник, а не грабитель.

Флора к тому времени унесла Марту наверх, к себе, а Сабина осталась у печи: наверху слишком тихо, а внизу пахнет яблоками. Пастила дышала на противнях. Две женщины, которых развёл один мужчина, сидели плечом к плечу и грели руки об одну печку, и мне это странным не казалось.

- Спасибо, - сказала я.

- Я это не ради вас, а ради неё. - Сабина посмотрела на лестницу. - Ну и немножко ради вас.

Я открыла книгу на той странице. «Гр. Х.» был граф Хаген, стряпчие были стряпчими. А.С.

Я знала двоих с такими буквами. Доктор Адриан Соммер. И Агафья Савельевна из Рогозья, старшая из баб, которая варила у меня партию сорок три и сушила по осени багульник от клопов. Соммер ночью у пожара стоял на коленях возле моей Глаши. Агафья, когда я спрашивала про ту партию, плакала и клялась, что варила честно, а клянутся обычно те, кому есть в чём.

- Роберт знает, кто это?

- Нет. Деньги шли через графа.

Я выбрала Агафью. Доктор мне нравился, и я решила, что это не довод ни в ту, ни в другую сторону. Записала в журнал несоответствий: «А.С. Агафья? Проверить, откуда у Никифора деньги». И закрыла книгу.

Вельмонт стоял на глине. Под глиной известняк и старые штольни. Земля здесь была мёртвая и честная. Отвечала сразу и без капризов, как хороший сапёрный взвод.

На болоте я почти глох. Здесь слышал каждую трубу. И мёрз всё равно.

Гостиница называлась «Серебряный якорь». Из окна номера был виден угол Гильдейской улицы. Дом Флоры Бюнке стоял третьим от угла. Феликса я привёз с собой, чтобы не оставлять его Ирме, и он спал в соседнем номере.

Вечером четырнадцатого, перед полуночью, я дошёл до угла и встал под фонарём. В кухне у Флоры горел свет. Пахло печёными яблоками на всю улицу. В окне на миг показалась рука на занавеске. Я простоял четверть часа, колено заныло, и я ушёл.

Она сказала: «Это я решу сама». Я сорок семь лет решал за других. Первый раз в жизни я выполнил приказ, который мне не нравился, и не нашёл в нём ошибки.

В лавке на углу продавали пастилу «Тиховодье». Коробка два серебреника. Я купил три. Приказчик спросил, не для дамы ли. Я не ответил.

Тиль пришёл в девять. Бывший квартирмейстер моего полка, сейчас писарь при Торговой палате. Пальцы в чернилах, память на цифры.

- Господин полковник. - Он до сих пор звал меня полковником. - Вы просили пайщиков «Светлоторфа».

Он развернул лист. Двенадцать имён. Я прочёл их, как читают карту незнакомой местности.

- Это кто?

- Племянник секретаря графа Хагена. Это часовщик, у которого граф чинит часы. Это вдова, которая живёт в доме графа на Монетной. - Тиль ставил ногтем точки. - Деньги шли через одну контору, записанную на графа. Главный пайщик он, господин полковник. Без малого две трети.

Я сложил лист вчетверо. Потом ещё раз.

Тиль ушёл. Я сел к столу и нарисовал схему, как рисуют схему обороны. В центре Хаген. От него линия к «Светлоторфу». От «Светлоторфа» к Земельной комиссии, которая двадцать первого решит, мёртвая ли земля у Ока. От Хагена к Роберту Ленгарду, который должен графу одиннадцать тысяч и подал иск против бывшей жены. От иска к обвинению в ведовстве. От болота к лихорадке. Кто-то травил воду шесть лет. Соль сама в Око не ходит. Но первую рану болоту нанёс я, и с этим никакая схема не спорила.

Одна линия висела. Обвинение держалось на словах «проклятье болота от неё». Свидетели скажут, что она говорит с водой. Это правда. Она говорит. И вода ей отвечает, а мне нет.

Если сказать суду, откуда проклятье на самом деле, обвинение лишится основания.

Я знал, откуда. Двенадцать лет знал.

Ирма, когда я уезжал из Ольшан, вышла на крыльцо и спросила одно: «Её лечили лучше всех в Вельмонте, Маттиас. Почему она так быстро ослабла?» Я не ответил. Я думал, что знаю ответ: болото и я.

В час ночи в дверь постучали. Феликс стоял в коридоре в рубашке, босой.

- Не спится. Там кран капает.

- Где?

- В умывальной, через две двери. - Он поморщился. - Я слышу, как он капает. Сквозь стену.

Я впустил его. Он сел на край кровати и взял со стола стакан с водой. Повёл над ним пальцем. Вода поднялась горкой и встала, как стекло. Опустилась. Поднялась снова.

Раньше я бы сказал: «Прекрати». Я так и говорил, четыре года подряд. Водяной дар в семье Бреннеров считался чем-то вроде заикания.

- Мама так делала с чаем, - сказал Феликс. - Чтобы не пролить в карете. Ты помнишь?

- Помню.

- Она говорила, что вода тоже стихия. А ты смеялся.

- Я не смеялся. Я не знал, что ответить. - Я сел на стул напротив. - Твоя мать спорила со мной о воде одиннадцать лет. Выиграла все споры. Последний сейчас.

Он поставил стакан. Ждал.

- Ты хотел в Коллегию. Я знаю, ты писал туда весной. Письмо лежало у Берты в кармане фартука. Берта плохо прячет.

Феликс покраснел до ушей.

- Не в кадеты, - сказал я. - В Коллегию, на водяное отделение. Если сам хочешь. Не потому, что я решил.

- Хочу, - сказал он. Быстро, как будто боялся, что я передумаю. Потом тише: - Хочу, пап.

Мы помолчали. Кран через две двери, наверное, всё капал. Я его не слышал. Я слышал, как под гостиницей по старой штольне течёт ручей, и думал, что слышать воду, оказывается, можно и мне. Если в неё вслушиваться.

- Послезавтра суд, - сказал я. - Я пойду свидетелем.

- За неё?

- За правду. Камышино сжёг мой полк по моему приказу, и это я скажу вслух. А про соль принесу им список пайщиков. Обвинение развалится.

Феликс снял очки и протёр их подолом рубашки. Так делала Ада, когда ей нужно было время.

- Болеют от ветра с Ока, пап. Не от твоего огня. Я полгода записывал. Таблица у неё осталась.

- Я знаю. Одно другого не отменяет. Огонь был мой.

- А потом?

- Потом трибунал. Может быть. Ирма подаст на опеку, и в этот раз у неё будут основания. Вас могут забрать в столицу. - Я смотрел ему в глаза, как смотрел бы взрослому. - Я тебе это говорю, потому что обещал больше не молчать. Ей обещал. Себе. И тебе.

Мальчишка четырнадцати лет, худой, в чужой гостиничной рубашке, с маминым подбородком.

- Иди, - сказал Феликс.

И коротко кивнул, по-строевому. Этому я его не учил.

Утром пятнадцатого пришёл Каспер. Он узнал от Феликса.

- Господин генерал. Отставить.

- Я вам адъютант. Адъютант обязан докладывать, когда командир лезет в зыбун с завязанными глазами. - Каспер сел без разрешения. - Вас разжалуют. Детей отдадут леди Ирме. Вас посадят в крепость, где сыро, а вы и в сухом мёрзнете. И она вам за это спасибо не скажет. Она вам запретила приезжать.

- Запретила приезжать к ней. В суд я иду к судье.

- Это казуистика.

- Это правда.

Каспер спорил ещё полчаса. Когда он выдохся, он вспомнил ещё одно, уже другим голосом.

- И вот что, господин генерал. Когда мы сюда ехали, у поворота на Око стояла подвода «Светлоторфа». Длинные ящики в мокром войлоке. Я спросил возчика, тот говорит: клинья с огранки, брак, на растопку. Кто ж растопку в войлоке мочит.

Я знал, кто мочит. Калильный клин, если его надколоть и намочить, раскаляется добела и горит час. В сухом торфе он прожигает ход, как бурав. Я сам когда-то писал об этом в рапорте о подрыве вала под Сторожем.