– Нет здесь никого! Это женская уборная!

Дик задержался у стойки бара. Рядом стояли двое мужчин, но о чем с ними было говорить? Он мог бы рассказать им о Риме, о жестокой заре семейств Колонна и Гаэтани, однако понимал, что такое начало беседы будет несколько неосмотрительным. С прилавка сигарного киоска вдруг полетели на пол какие-то куколки, поднялась суматоха, у Дика возникли смутные подозрения, что причина и того и другого в нем, и он вернулся в кафешантан и выпил чашку черного кофе. Коллис исчез, англичанка исчезла, похоже, ему осталось только вернуться с тяжелым сердцем в отель и завалиться спать. Он оплатил счет, взял шляпу и пальто.

В водостоках и между грубыми камнями брусчатки стояла грязная вода; над Кампаньей поднималась болотная дымка, запах пота усталых цивилизаций примешивался к утреннему воздуху. Четверо таксистов с темными мешочками под выпученными глазами подступили к Дику. Одного, подсунувшегося нос к носу, он резко оттолкнул.

– Quanto a Hotel Quirinal?

– Cento lire[121].

Шесть долларов. Дик покачал головой и предложил тридцать, вдвое больше, чем они взяли бы днем, однако таксисты пожали, как один человек, плечами и отошли.

– Trente-cinque lire e mancie[122], – твердо сказал он.

– Cento lire.

Дик перешел на английский:

– Тут всего-то полмили. Везите за сорок.

– О нет.

Он очень устал. Открыл дверцу одной из машин, забрался внутрь.

– Отель «Квиринал»! – сказал он водителю, упрямо оставшемуся стоять у окошка. – Сотри ухмылку с физиономии и отвези меня в «Квиринал».

– Ну нет.

Дик вылез. У двери «Бонбоньери» кто-то препирался с таксистами, а закончив, попытался растолковать их резоны Дику; и снова один из них подошел к нему вплотную, на чем-то настаивая, размахивая руками, и Дик оттолкнул его.

– Мне нужен отель «Квиринал».

– Он говорит, один сотня лир, – объяснил переводчик.

– Я понял. Даю пятьдесят. Да отстаньте вы.

Это тому, настырному, опять подступившему слишком близко. Настырный взглянул на него и презрительно сплюнул.

Все неистовое нетерпение последней недели воспрянуло в Дике, воплотившись в жажду насилия – почтенного, традиционного орудия его родины, – он шагнул вперед и влепил настырному пощечину.

Таксисты набросились на него, грозно размахивая руками, бестолково пытаясь взять Дика в кольцо, – он, прижавшись спиной к стене, неловко отмахивался, даже посмеиваясь немного, и в следующие несколько минут рядом с дверью «Бонбоньери» шла потешная потасовка – бестолковые наскоки, показные, не попадающие в цель удары, таксисты то наседали на Дика, то отпрыгивали назад. Потом Дик споткнулся, упал, что-то зашиб, не поняв что, но сумел подняться, и тут руки, из которых он пытался вырваться, вдруг отцепились сами собой. Прозвучал новый голос, затеялся новый спор, однако теперь Дик просто стоял, привалившись к стене, задыхаясь и гневно досадуя на унизительность своего положения. Он понимал, что никакого сочувствия не заслуживает, и все же не мог уверовать в то, что сам кругом виноват.

В конце концов таксисты согласились отправиться в полицейский участок – пусть все решает начальство. Кто-то поднял и отдал Дику его шляпу, кто-то некрепко взял его за руку, и таксисты, немного пройдясь вместе с ним по улице, свернули за угол и вошли в голое, тускло освещенное единственной лампочкой помещение, по которому бездельно слонялись карабинеры.

Их капитан сидел за столом, остановивший драку любитель лезть не в свои дела принялся пространно втолковывать ему что-то по-итальянски, временами указывая на Дика; таксисты то и дело прерывали его объяснения короткими вспышками брани и обвинений. Капитан начал нетерпеливо кивать. Наконец он поднял вверх ладони, и гидра перепалки, испустив несколько прощальных восклицаний, издохла. Капитан обратился к Дику.

– Говоришь итальяно? – спросил он.

– Нет.

– Говоришь франсе?

– Oui[123], – враждебно ответил Дик.

– Alors. Écoute. Va au Quirinal. Espèce d’endormi. Écoute: vous êtes saoûl. Payez ce que le chauffeur demande. Comprenez-vous?[124]

Дик покачал головой.

– Non, je ne veux pas.

– Come?

– Je paierai quarante lires. C’est bien assez[125].

Капитан встал.

– Écoute! – не предвещавшим ничего хорошего тоном воскликнул он. – Vous êtes saoûl. Vous avez battu le chauffeur. Comme ci, comme ça.

Он вонзил в воздух правую руку, потом левую.

– C’est bon que je vous donne la liberté. Payez ce qu’il a dit-cento lire. Va au Quirinal[126].

Задыхаясь от унижения, Дик ответил ему яростным взглядом.

– Хорошо.

Он слепо повернулся к двери и сразу увидел глумливо щерившегося, кивавшего человека, который привел его сюда.

– Я поеду, – крикнул Дик, – но прежде поквитаюсь с этим сопляком.

И проскочив мимо вытаращивших глаза карабинеров, замахнулся левой и двинул весельчака в челюсть. Тот полетел на пол.

Какой-то миг он, варварски торжествуя, простоял над поверженным, но едва первая стрела сомнения пронзила его, как все вокруг закружилось и полетело куда-то; сначала Дика свалили с ног ударом дубинки, а после кулаки и башмаки принялись выбивать на нем варварскую барабанную дробь. Он почувствовал, как переломился, будто дранка, его нос, как глаза выскочили из орбит и со шлепком, словно закрепленные на резиночках, вернулись обратно в голову. Ребро треснуло под впечатавшимся в него каблуком. Дик лишился сознания, а придя в себя, понял, что сидит на стуле и руки его скованы наручниками. Он машинально забился, но тут к нему подошел, промокая носовым платком челюсть, сбитый им с ног лейтенант в штатском, примерился, замахнулся, и Дик снова полетел на пол.

Когда доктор Дайвер затих окончательно, на него вылили ведро воды. Одному его глазу удалось приоткрыться и, пока Дика волокли, ухватив за запястья, по полу, различить сквозь кровавый туман мертвенно-бледное, человеческое лицо одного из таксистов.

– Отель «Эксцельсиор», – слабо выкрикнул Дик. – Скажи мисс Уоррен. Двести лир! Мисс Уоррен. Due centi lire![127] Ах вы, грязные… Богом прокля…

Его волокли и волокли по невнятным неровностям пола, кровавый туман клубился в глазах, Дик задыхался и плакал, и наконец очутился в какой-то комнатушке, и там его бросили на каменный пол. Карабинеры вышли, лязгнула дверь, он остался один.

До часу ночи Бэйби Уоррен читала, лежа в постели, на удивление скучный роман Мэрион Кроуфорд из римской жизни; потом постояла у окна, глядя на улицу. По другой ее стороне прохаживались, покачиваясь из стороны в сторону, точно косые гроты при смене галса, двое карабинеров, нелепые в их похожих на свивальники накидках и арлекинских шляпах, – наблюдая за ними, Бэйби вспомнила гвардейского офицера, который не сводил с нее глаз за ленчем. Он источал самонадеянность высокого представителя низкорослого племени и явно не считал себя связанным какими-либо обязательствами, кроме одного – быть высоким. Если бы он подошел к ее столику и сказал: «Давайте уйдем отсюда вместе», она, пожалуй, ответила бы: «Почему же и нет?» – по крайней мере, так Бэйби думала сейчас, ибо ей все еще казалось, что здешняя непривычная обстановка обращает ее в бесплотное существо.

Мысли ее медленно перетекли от гвардейца к двум карабинерам, потом к Дику… она вернулась в постель и погасила свет.

Незадолго до четырех ее разбудил бесцеремонный стук в дверь.

– Да… в чем дело?

– Это портье, мадам.