– Я хочу уехать, – сказал он Францу. – На месяц или того около, чем дольше, тем лучше.

– Отчего же нет, Дик? Мы ведь так с самого начала и договаривались, – это вы настояли на задержке. Если вы с Николь…

– Я не хочу уезжать с Николь. Один. Последний приступ допек меня окончательно. Если мне удается проспать два часа в сутки, так это одно из чудес Цвингли.

– То есть вам нужен долгий отпуск с воздержанием.

– Это называется «содержанием». Послушайте: если я поеду на берлинский Конгресс психиатров, сможете вы поддерживать здесь мир и покой? Она уже три месяца как в себе, сиделка ей нравится. Господи, вы единственный на свете человек, к которому я могу обратиться с такой просьбой.

Франц крякнул, прикидывая, можно ли на него положиться в том смысле, что он так всегда и будет блюсти интересы партнера?

На следующей неделе Дик поехал в цюрихский аэропорт и вылетел большим пассажирским самолетом в Мюнхен. Самолет с ревом поднялся в синеву, на Дика напало оцепенение, и он понял вдруг, как сильно устал. Огромный, вразумляющий покой овладевал им, и Дик решил оставить болезни больным, грохот – моторам, а выбор направления – пилоту. На Конгрессе он собирался посетить только одно заседание, – ему легко было представить, что там будет происходить: пересказ новых статей Блейлера и старика Фореля, суть которых он с большей легкостью усвоит дома, представление работы американца, который излечивал пациентов от dementia praeсox[108], выдирая им зубы или прижигая миндалины, наполовину издевательский интерес, коего удостоится эта идея, – удостоится, единственно по той причине, что Америка страна богатая и могущественная. Другие американские делегаты – рыжий Шварц с его лицом святого и бесконечным терпением, которое позволяет ему стоять одной ногой в Европе, а другой в Америке; десятки вольнопрактикующих платных психиатров с физиономиями висельников – эти приезжали на Конгресс в основном для того, чтобы укрепить свои репутации и получить тем самым возможность подобраться поближе к сладкому пирогу уголовных процессов, – в частности, чтобы освоить новую софистику, которую можно будет вплетать в их шаблонные приемы, вконец запутывая всю иерархию человеческих ценностей. Приедут туда и циничные латиняне, и кто-нибудь из венских приближенных Фрейда. Отчетливо выделяться в этой компании будет великий Юнг – вежливый, могущественный, попеременно углубляющийся то в дебри антропологии, то в неврозы школьников. Поначалу верх возьмут американцы, с их почти ротарианскими формальностями и церемониями, затем первенство отвоюют более сплоченные и энергичные европейцы, и наконец, американцы выложат свою козырную карту, объявив о колоссальных субсидиях и пожертвованиях, об огромных новых клиниках и учебных заведениях, и европейцы стушуются и отступят на второй план. Впрочем, этого он уже не увидит.

Самолет огибал Форарльбергские Альпы, и Дик ощущал, глядя на деревни внизу, пасторальную усладу. На виду их все время оставалось четыре-пять, каждая со своей церковью. Смотреть на землю сверху было совсем просто, так же просто, как играть в беспощадные игры с куклами и солдатиками. Вот таким и видят мир государственные деятели, полководцы и всякого рода пенсионеры. Ладно, он получил, может быть, и не отдых, но хороший эскиз отдыха.

Сидевший через проход от него англичанин заговорил с ним, однако Дик в последнее время проникся антипатией ко всему английскому. Англия напоминала ему богача, который, очухавшись после кошмарной оргии, заискивает перед домашними, разговаривая с каждым по отдельности, и все понимают, что он всего лишь пытается вернуть себе самоуважение, чтобы снова узурпировать прежнюю власть над ними.

В дорогу Дик купил с вокзальных лотков несколько журналов: «Столетие», «Кинематограф», «L’lllustration», «Fliegende Blätter»[109], но ему интереснее было воображать, как он слетает в деревни, как пожимает руки сельским жителям. Он сидел в церквях, как сидел когда-то в отцовской, в Буффало, вдыхая накрахмаленную затхлость воскресных одежд. Выслушивал в весело разукрашенной церкви мудрые речения Ближнего Востока, переживал Распятие, Смерть, Погребение и снова не мог решить, сколько центов опустить на блюдо для пожертвований – пять или десять, – как произвести впечатление на девушку, что сидела на скамье за его спиной.

Англичанин, произнеся несколько слов, позаимствовал его журналы, а Дик, довольный тем, что избавился от них, задумался о предстоявшем ему вояже. Волк в овечьей шкуре, сотканной из ворсистой австралийской шерсти, он размышлял об удовольствиях, которые припас для него пространный мир, – о славном своим бескорыстием Средиземноморье с заляпанными старой сладостной грязью стволами олив, о крестьянской девушке из-под Савоны с лицом зеленоватым и розовым, как на миниатюрах требника. Он сцапает ее и мигом уволочет за границу, и…

…да там и бросит, потому что его ждут не дождутся греческие острова, мглистые воды незнакомых портов, еще одна девушка, затерявшаяся на берегу, лунный свет народных напевов. В каком-то из углов сознания Дика хранились мишурные сувениры его детства. Но и там, в этой дешевой лавчонке, он умудрялся поддерживать слабый, изнуренный костерок разума.

Томми Барбан правил балом, Томми был героем, – Дик случайно столкнулся с ним на мюнхенской Мариенплац, в одном из тех кафе, где играют по мелочи, бросая кости на «гобеленовые» циновки. Воздух там полнился разговорами о политике и шлепками карт.

Томми сидел за столиком, оглашая кафе воинственным хохотом: «Умбу-ха-ха! Умбу-ха-ха!» Как правило, пил он не много, азартной игрой его было бесстрашие, и каждый из собутыльников Томми слегка побаивался его. Не так давно варшавский хирург удалил восьмушку его черепной коробки, сейчас рана понемногу затягивалась под волосами Томми, однако и самый хилый из посетителей кафе смог бы убить его, хлопнув по голове завязанной узелком салфеткой.

– …князь Чиличефф… – помятый жизнью русский лет пятидесяти с припудренными сединой волосами, – …мистер Мак-Киббе… мистер Ханнан…

Последний – шут этой компании, походивший на слепленный из черных глаз и волос живой мячик, – без промедления заявил Дику:

– Прежде чем мы пожмем друг другу руки, скажите, с какой целью вы волочились за моей сестрицей?

– Помилуйте, я…

– Вы слышали мой вопрос. Что привело вас в Мюнхен?

– Умбу-ха-ха! – громыхнул Томми.

– Вам что, своих сестриц мало? За ними бы и волочились.

Дик рассмеялся, заставив Ханнана изменить направление атаки:

– Ладно, оставим сестриц. Откуда мне знать, может, вы все придумали? Вот смотрите, вы – совершенно чужой мне человек, я вас и знаю-то меньше получаса, и вдруг вы лезете ко мне с баснями о ваших сестрицах. Откуда мне знать, что вы еще о себе утаили?

Томми снова расхохотался, а отсмеявшись, сказал добродушно, но твердо:

– Хватит, Карли. Садитесь, Дик, как вы? Как Николь?

Люди эти не так чтобы нравились ему, да и присутствие их рядом сильных чувств у него не вызывало, он просто набирался сил в передышке между боями, – так хороший спортсмен включается в игру лишь по мере необходимости, а большую часть времени отдыхает, между тем как спортсмен похуже лишь изображает спокойствие, но нервы у него постоянно напряжены и выматывают его.

Не сдавшийся окончательно Ханнан пересел за стоявшее рядом с их столиком пианино и взял несколько аккордов, время от времени возмущенно поглядывая на Дика и бормоча: «Его сестрицы» – и наконец, сыграв стихающую каденцию, объявил: «Я, кстати, и не про сестриц говорил, а про устриц».

– Так как вы? – повторил Томми. – Вид у вас не такой… – он примолк, подбирая слово, – …не такой беспечный, как раньше, не такой щеголеватый – ну, вы понимаете, о чем я.

Слова его слишком походили на неприятные попреки убылью жизненной силы, и Дик едва не ответил ему выпадом по адресу удивительных костюмов, в которые были одеты Томми и князь Чиличефф, костюмы столь фантастического покроя и расцветки, что в них вполне можно было фланировать воскресными днями по Бийл-стрит[110], – не но успел, объяснение было уже на подходе.