«Господи, так в конечном счете я такой же, как все? – думал он, вдруг просыпаясь той ночью. – Совершенно такой же, как все?»

Беспокойство для социалиста постыдное, но в тех, кто выполняет бóльшую часть редчайшей в мире работы, его можно только приветствовать. Правда же состояла в том, что вот уже несколько месяцев в Дике совершался подспудный распад юношеских представлений, позволяющий человеку решить, стоит ему или не стоит посвящать жизнь тому, во что он больше не верит. В мертвенные, белесые часы цюрихского рассвета, вглядываясь в освещенную уличным фонарем буфетную дома напротив, он думал о том, что хочет быть хорошим, добрым, храбрым и мудрым, но это так трудно. А еще он хотел быть любимым, если это удастся выдержать.

Из распахнутых французских окон на веранду центрального корпуса лился свет, темнели здесь только простенки да причудливые, соскальзывавшие на клумбу гладиолусов тени железных кресел. За окнами переходили из комнаты в комнату какие-то люди, из их-то вереницы и выделилась мисс Уоррен – поначалу расплывчатая, но затем, когда она увидела Дика, очертания ее стали приобретать все большую отчетливость, а едва девушка переступила порог, на лицо ее упал последний отблеск света, и она словно вынесла его с собой из дома. В походке Николь присутствовал ритм – всю эту неделю что-то звучало в ее ушах, летняя песня пылкого неба и привольной прохлады, и теперь, с появлением Дика, пение стало столь громким, что она могла бы во весь голос вторить ему.

– Здравствуйте, капитан, – сказала она, отрывая от него взгляд с таким трудом, точно их обоих уже оплели некие путы. – Присядем?

Она стояла неподвижно, двигались только глаза, вмиг обшарившие веранду.

– Почти уж лето.

Следом за ней вышла из дома женщина, приземистая, с шалью на плечах, и Николь представила ее:

– Сеньора…

Франц, извинившись, ушел, Дик придвинул поближе друг к другу три кресла.

– Прекрасная ночь, – сказала сеньора.

– Muy bella[80], – согласилась Николь и повернулась к Дику. – Надолго сюда?

– Если вы о Цюрихе, то надолго.

– Первая по-настоящему весенняя ночь, – сообщила сеньора.

– До какого времени останетесь?

– По меньшей мере, до июля.

– А я уезжаю в июне.

– Июнь в этих местах прелестный, – заметила сеньора. – Вы могли бы провести его здесь, а уехать в июле, когда наступит жара.

– Куда собираетесь? – спросил Дик у Николь.

– Сестра решит, надеюсь, там будет весело, ведь я столько всего пропустила. Но, возможно, они сочтут, что для начала мне стоит поехать в какое-нибудь тихое место – может быть, в Комо. Вы не хотите побывать в Комо?

– Ах, Комо… – начала было сеньора.

Внутри дома инструментальное трио разразилось увертюрой к «Легкой кавалерии» Зуппе. Николь воспользовалась этим, чтобы встать, в полной мере явив Дику свою молодость и красоту, и сердце его судорожно сжалось, омытое всплеском эмоций. Она улыбнулась трогательной детской улыбкой, вместившей всю юность, затерявшуюся в нашем мире.

– Слишком громкая музыка, не поговоришь, может быть, пройдемся немного? Buenas noches, Señora[81].

– G’t night – g’t night[82].

По двум ступенькам они сошли на дорожку – и миг спустя сумрак поглотил их. Николь взяла Дика под руку.

– У меня есть пластинки – сестра прислала из Америки, – сказала она. – Когда приедете в следующий раз, я вам их поставлю, я знаю одно место, где можно завести граммофон и никто его не услышит.

– Это будет чудесно.

– Вы знаете «Индустан»? – мечтательным тоном поинтересовалась она. – Я его раньше не слышала, мне так понравилось. А еще у меня есть «Почему их зовут малышами?» и «Рад, что могу довести тебя до слез». Вы, наверное, танцевали под них в Париже, да?

– Я и в Париже-то не был.

Ее кремового тона платье становилось, пока они шли, то голубым, то серым, очень светлые волосы ослепляли Дика – всякий раз, как он поворачивался к ней, Николь легко улыбалась, а стоило им приблизиться к какому-то из горевших пообок дорожки фонарю, лицо ее озарялось ангельским светом. Она благодарила его за все – так, точно он сводил ее на веселую вечеринку, – и Дик понемногу переставал понимать, как он относится к ней, ее же уверенность в себе лишь возрастала, Николь охватывало волнение, бывшее слепком всех волнений, владевших когда-либо миром.

– Мне теперь позволяют делать все, что я захочу, – говорила она. – А еще я дам вам послушать две хороших песенки – «Подожди, когда коровы вернутся домой» и «Прощай, Александр».

В следующий раз, неделю спустя, он немного опоздал, Николь ждала его на развилке дорожек, которой он не смог бы миновать, покинув дом Франца. Волосы ее, зачесанные над ушами назад, спадали на плечи, и казалось, что лицо Николь только что выступило из них, как сама она могла выступить из леса под ясный свет луны. Неведомое отпустило ее. Дику хотелось, чтобы у Николь не было прошлого, чтобы она была просто заблудившейся девушкой, не имеющей дома – помимо ночи, из которой она появилась. Они пошли к тайнику, в котором Николь припрятала граммофон, свернули за угол мастерской, вскарабкались на большой валун и присели за низкой стеной, глядя на мили и мили холмистой ночи.

Теперь они были в Америке, и даже Франц, считавший Дика беспутным соблазнителем, и представить себе не мог, что эти двое зайдут столь далеко. Им было так жаль, дорогой; они ехали навстречу друг дружке в такси, моя сладкая; оба предпочитали всему на свете улыбку и встретились в «Индустане», а после, должно быть, поссорились, кому это знать и кому оно важно, но кто-то из них ушел, оставив другого в слезах, в унынии и печали.

Меленькие мелодии, связующие утраченные времена и будущие надежды, извивались в ночь кантона Вале. Когда граммофон замолкал, сверчок заполнял паузу своей единственной нотой. Время от времени Николь останавливала музыку и пела Дику сама.

Невинные губы ее раскрывались, но дыхание как будто и не овевало их. Внезапно Дик встал.

– Что случилось? Вам не понравилось?

– Конечно, понравилось.

– Меня этой песенке наша кухарка научила еще дома.

– Нравится?

Она улыбнулась ему, постаравшись вложить в эту улыбку все свои мысли и чувства и вручить их Дику, пообещав отдать себя за сущую мелочь, за миг ответного движения души, за уверенность в том, что он радостно примет ее. Минута за минутой сладостность и свежесть этой ночи стекались к ней от тихих ив, из всего сумрачного мира.

Она тоже встала и, споткнувшись о граммофон, на миг припала к Дику, упершись руками в ямку под его плечом.

– У меня есть еще одна пластинка, – сказала она. – Слышали вы «Пока, Летти»? Наверное, слышали.

– Честное слово, вы так и не поняли, – ничего я не слышал.

Не знал, не обонял, не пробовал на вкус, мог бы добавить он, не считая девушек с жаркими щеками в жарких укромных комнатах. Юные девы, которых он знал в Нью-Хейвене 1914 года, целовали мужчин, и говорили: «Ну вот!», и упирались руками им в грудь, отталкивая. Теперь же чудом спасшийся от погибели беспризорный ребенок норовил принести ему в дар квинтэссенцию целого континента…

Следующая их встреча произошла в мае. Завтрак в цюрихском ресторане стал для Дика упражнением в осмотрительности. Он понял, что логика его существования недоступна Николь, но, когда какой-то сидевший за соседним столиком мужчина уставился на нее и глаза его вспыхнули – внезапно и устрашающе, как не обозначенный на карте маяк, – Дик обратил к нему полный учтивой угрозы взгляд, заставивший наглеца отвернуться.