Энтони мог лишь усадить ее на колено и стереть поцелуем немного помады с ее губ.

– Я не возражаю, – с улыбкой проворковала она, сияющая и доброжелательная. – Ты можешь сцеловать хоть всю помаду в любое время, когда захочешь.

Но два дня спустя Энтони заглянул в шкаф и увидел, что его мешок по-прежнему висит на вешалке, а куча яркого белья на полу шкафа удивительно выросла.

– Глория! – вскричал он.

– Ох… – Ее голос был не на шутку расстроенным. Энтони в отчаянии подошел к телефону и вызвал горничную.

– Кажется, ты ожидаешь, что я буду твоим лакеем, – раздраженно сказал он.

Глория так заразительно рассмеялась, что Энтони опрометчиво улыбнулся. Несчастный! Каким-то неуловимым образом его улыбка сделала ее хозяйкой положения; с видом оскорбленного достоинства она направилась к шкафу и начала яростно запихивать свое белье в мешок. Энтони со стыдом наблюдал за ней.

– Вот! – произнесла она, намекая на то, что ее пальцы были стерты до костей по воле жестокого надзирателя.

Тем не менее он полагал, что дал ей наглядный урок и что теперь дело закрыто. Увы, оно только начиналось. Одна куча нестираного белья через долгие интервалы следовала за другой; одна нехватка носовых платков следовала за другой через короткие интервалы, не говоря уже о носках, рубашках и всем остальном. И в конце концов Энтони обнаружил, что либо ему самому придется заниматься бельем, либо он будет вынужден терпеть все более неприятные словесные перепалки с Глорией.

По пути на восток они на два дня остановились в Вашингтоне, с некоторой враждебностью прогуливаясь среди резкого, отталкивающего света, лишенных свободы расстояний и помпезности, лишенной величия; город казался пастельно-бледным и самовлюбленным. На второй день они совершили опрометчивую поездку в особняк генерала Ли в Арлингтоне.

Автобус, в котором они ехали, был полон разгоряченных и совсем не преуспевающих людей, так что Энтони, настроенный на состояние Глории, ощущал приближение бури. Она разразилась в зоопарке, где экскурсионная группа совершила десятиминутную остановку. Зоопарк пропах обезьяним духом. Энтони только посмеивался, но Глория призывала молнии небесные на человекообразных обезьян, включая всех пассажиров автобуса и их потеющих отпрысков, которые сразу же поспешили к приматам.

Наконец автобус направился к Арлингтону. Там он присоединился к другим экскурсионным автобусам, откуда высыпал рой женщин и детей, оставлявших след из арахисовой шелухи в коридорах особняка генерала Ли и в конце концов столпившихся в комнате, где он женился. На стене этой комнаты висела симпатичная табличка, гласившая крупными печатными буквами: «Дамский туалет». Этот последний удар истощил терпение Глории.

– Это совершенно невыносимо! – яростно заявила она. – Только подумать, что кому-то пришла в голову идея позволить этим людям приходить сюда! И потворствовать им, превращая такие дома в общественные места!

– Если бы деньги не шли на содержание этих домов, они бы превратились в руины, – возразил Энтони.

– Ну и что? – воскликнула она, когда они вышли на широкое крыльцо с колоннами. – Думаешь, здесь сохранился дух 1860 года? Это аттракцион 1914 года.

– Разве ты не хочешь сохранять старые вещи?

– Но мы не можем, Энтони. Прекрасные вещи достигают определенной вершины, а потом они тускнеют и разрушаются, а память о былом улетучивается. И точно так же, как любой исторический период выветривается из наших воспоминаний, вещи этого периода тоже должны приходить в упадок; только так они еще какое-то время сохраняются в сердцах немногих людей вроде меня, которые откликаются на них. К примеру, возьмем кладбище в Территауне. Тупицы, которые выделяют деньги для сохранения старых вещей, умудрились испортить и это. Сонная Лощина сгинула; Вашингтон Ирвинг давно умер, и его книги год за годом догнивают в наших суждениях, – так позвольте кладбищу гнить как положено, как это происходит со всеми вещами. Пытаться законсервировать эпоху, сохраняя ее реликвии, все равно что поддерживать жизнь в умирающем человеке с помощью стимуляторов.

– Значит, ты думаешь, что если эпоха распадается на части, с ее зданиями должно происходить то же самое.

– Ну конечно! Будешь ли ты ценить твое письмо Китса, если подпись была обведена заново, чтобы сохраниться подольше? Именно потому, что я люблю прошлое, я хочу, чтобы этот дом оглядывался на великий момент своей юности и красоты, и хочу, чтобы его ступени скрипели под шагами женщин в кринолине и мужчин в сапогах со шпорами. Но они превратили его в шестидесятилетнюю нарумяненную старуху с крашенными светлыми волосами. Он не имеет права выглядеть таким цветущим. Он мог бы время от времени вываливать из стен по кирпичику в память о генерале Ли. Сколько этих… этих животных, – она обвела рукой вокруг себя, – получает от этого хоть какую-то пользу, несмотря на все истории, путеводители и реконструкции? Как много из тех, кто думает, что почтение в лучшем случае проявляется в приглушенных разговорах и хождении на цыпочках, приедут сюда, если это причинит им хоть какие-то неудобства? Я хочу, чтобы здесь пахло магнолиями, а не арахисом, и хочу, чтобы под моими туфлями хрустел тот же гравий, что и под сапогами генерала Ли. Нет красоты без горечи и нет горечи без ощущения того, что все проходит, что всё: люди, имена, книги, дома – смертно и обречено стать прахом…

Рядом с ними выскочил маленький мальчик с банановой кожурой в руке и, размахнувшись со всей силы, доблестно швырнул очистки в направлении Потомака[211].

Энтони и Глория прибыли в Нью-Йорк одновременно с падением Льежа[212]. В ретроспективе последние шесть недель казались удивительно счастливыми. Они в полной мере обнаружили то, что большинство молодых пар обнаруживает лишь до некоторой степени: они разделяли много устоявшихся идей, пристрастий и странных причуд и легко общались друг с другом.

Но многие разговоры было очень трудно вывести на уровень дискуссии. Логические аргументы имели фатальные последствия для настроения Глории. Всю свою жизнь она имела дело либо с теми, кто уступал ей по умственному развитию, либо с мужчинами, которые под влиянием почти враждебной угрозы ее красоты не осмеливались ей противоречить. Естественно, ее раздражало, когда Энтони выходил из состояния, в котором ее высказывания были непогрешимыми и безоговорочными решениями.

Сначала он не понимал, что отчасти это было результатом ее «женского» образования, а отчасти – ее красоты. Он был склонен отождествлять ее с женским полом вообще, а потому считал ее своеобразной, но, несомненно, ограниченной. Его бесило открытие, что у нее нет чувства справедливости. Зато он обнаружил, что когда предмет разговора на самом деле интересовал ее, то ее мозг уставал медленнее, чем он сам. Он не смог найти у нее такую особенность разума, как педантичная телеология, – ощущение порядка и точности, ощущение жизни как таинственно скомпонованного лоскутного покрывала. Но со временем он понял, что такое качество было бы неуместным для нее.

Из качеств, которые они разделяли друг с другом, величайшим из всех была почти сверхъестественная способность задевать чувствительные струны своих сердец. В тот день, когда они покидали отель в Коронадо и паковали вещи, она села на одну из кроватей и горько расплакалась.

– Дорогая… – Он обнял ее и положил ее голову себе на плечо. – Что случилось, моя Глория? Скажи мне.

– Мы уезжаем, – прорыдала она. – О, Энтони, это первое место, где мы жили вместе. Наши две маленькие кровати – бок о бок, – они всегда будут ждать нас, а мы больше никогда не вернемся сюда.

Как всегда, она мгновенно трогала его сердце. Чувства нахлынули на него, подступили к глазам.

– Глория, у нас скоро будет другая комната. И две другие маленькие кровати. Мы собираемся всю жизнь быть вместе.