– Мисс Глория плохо себя чувствует. Сейчас она спит. Передать ей, кто звонил?

– Никто! – крикнул он.

В дикой панике он бросил трубку и рухнул в кресло, весь в холодном поту от нежданного облегчения.

Первым, что он ей сказал, было: «Вы сделали короткую стрижку?» И она ответила: «Да, разве не шикарно?»

Тогда это было не модно. Это вошло в моду через пять или шесть лет, но тогда это считалось чрезвычайно вызывающим.

– На улице солнечно, – с серьезным видом сказал он. – Не хотите прогуляться?

Она надела легкое пальто и бледно-голубую «наполеонку», и они отправились по Пятой авеню к зоопарку, где выразили надлежащее восхищение слоновьим величием и жирафьим умением высоко носить шею, но не посетили обезьянник, поскольку Глория сказала, что там дурно пахнет.

Потом они повернули к «Плазе», разговаривая ни о чем, но радуясь весеннему пению в воздухе и теплому бальзаму, пролившемуся на внезапно позолоченный город. Справа от них находился Центральный парк, в то время как слева громада из мрамора и гранита монотонно бормотала бессвязное послание миллионеров для всех, кто желал его выслушать: «Я работал, я экономил, я был хитроумнее всех сынов Адама, и вот теперь, ей-богу, я сижу здесь!»

Все новейшие и самые красивые марки автомобилей выкатили на Пятую авеню, и отель «Плаза» перед ними возвышался необычно белой и привлекательной башней. Гибкая, праздная Глория шла на расстоянии короткой тени перед ним, отпуская небрежные замечания, ненадолго воспарявшие в слепящем воздухе, прежде чем достигнуть его слуха.

– О! – воскликнула она. – Я хочу на юг, в Хот-Спрингс! Хочу выйти на воздух, покататься по свежей травке и забыть о зиме.

– Вот было бы здорово!

– Я хочу слышать тысячу малиновок, их жуткий гам и щебет. Мне нравятся птицы.

– Все женщины – птицы, – рискнул он.

– А что я за птица? – быстро и нетерпеливо.

– Думаю, ласточка, а иногда – райская птица. Разумеется, большинство девушек – это воробушки: видите вон тех нянек? Это воробьи… а может быть, сороки? И конечно, вы встречали девушек-канареек и девушек-малиновок.

– А также девушек-лебедей и девушек-попугаев. Думаю, все взрослые женщины – это ястребы или совы.

– А я кто… сарыч?

Она рассмеялась и покачала головой.

– Нет, вы вообще не птица, разве не ясно? Вы русская борзая.

Энтони помнил, что они были белыми и почти всегда выглядели неестественно голодными. С другой стороны, их обычно фотографировали рядом с герцогами и принцессами, поэтому он счел себя польщенным.

– А Дик – это фокстерьер, забавный фокстерьер, – продолжала она.

– А Мори – это кот. – Одновременно с этим ему пришло в голову, как Блокман похож на здоровенного агрессивного борова. Но он благоразумно промолчал.

Позже, когда они прощались, Энтони спросил, когда он снова сможет увидеть ее.

– Разве вы не выносите долгих встреч? – невинно поинтересовался он. – Даже если это случится через неделю, думаю, будет весело провести вместе целый день с утра до раннего вечера.

– Было бы неплохо, – она ненадолго задумалась. – Давайте в следующее воскресенье.

– Хорошо. Я составлю программу с точностью до минуты.

Энтони сделал это. Он даже запланировал тонкий нюанс, который произойдет за те два часа, пока она будет пить чай в его квартире: добрейший Баундс распахнет окна, чтобы впустить свежий воздух, но огонь в камине при этом будет гореть, чтобы не было холодно, – и везде будут купы цветов в больших шикарных вазах, которые он купит по такому случаю. Они будут сидеть на диване.

И в назначенный день они как раз сидели на диване. Спустя некоторое время Энтони поцеловал ее, поскольку это вышло совершенно естественно; он обнаружил на ее губах заснувшую сладость, как будто они вообще не расставались. Огонь был ярким, а легкий бриз, колыхавший занавески, принес с собой майскую спелость и обещание лета. Его душа пела в созвучии с далекими гармониями; он слышал переборы гитарных струн и плеск волн на теплом средиземноморском берегу. Он снова был молодым, каким больше никогда не будет, и более победоносным, чем смерть.

Шестичасовой брюзгливый перезвон в церкви Св. Анны на углу раздался слишком скоро. В наступающих сумерках они шли к Пятой авеню, где толпы людей, словно освобожденных из заключения, двигались упругой походкой после долгой зимы. Империалы на крышах автобусов были забиты подлинными королями, а магазины полны чудесных мягких вещей для лета, превосходного лета, созданного для любви так же, как зима предназначена для денег. Жизнь распевала ради ужина на углу! Жизнь разносила коктейли на улице! В этой толпе были пожилые женщины, которые могли бы пробежать и выиграть забег на сто ярдов!

Поздним вечером, лежа в кровати с выключенным светом, когда прохладная комната купалась в лунном свете, Энтони лежал без сна и проигрывал в памяти каждую прожитую минуту, словно ребенок, играющий по очереди с каждой из кучи долгожданных рождественских игрушек. Почти посреди поцелуя он нежно говорил, что любит ее, а она улыбалась, привлекала его к себе и шептала «Я рада», заглядывая ему в глаза. В ее манере появилось новое свойство, новый порыв чисто физического влечения к нему и странная эмоциональная скованность, заставлявшая его стискивать руки и задерживать дыхание от воспоминаний. Он ощущал себя ближе к ней, чем когда-либо раньше. В приступе особого восторга он громко крикнул, что любит ее.

Он позвонил на следующее утро, – на этот раз без промедления и неуверенности, лишь с горячечным волнением, которое удвоилось и утроилось, когда он услышал ее голос.

– Доброе утро, Глория.

– Доброе утро.

– Я только хочу сказать, что ты моя дорогая.

– Я рада.

– Очень хочу видеть тебя.

– Увидишь завтра вечером.

– Это долго, правда?

– Да… – неохотно отозвалась она. Он крепче сжал трубку.

– Могу я прийти сегодня вечером? – Он рискнул всем ради триумфа и откровения тихого «да», прозвучавшего в ответ.

– У меня назначена встреча.

– Ох…

– Но я могла бы… я могу отменить ее.

– О! – чистый восторг, рапсодия. – Глория?

– Что?

– Я люблю тебя.

Еще одна пауза, и потом:

– Я… я рада.

Счастье, как однажды заметил Мори Нобл, – это лишь первый час после смягчения особенно сильного несчастья. Но видели бы вы лицо Энтони, когда он шел по коридору десятого этажа отеля «Плаза» в тот вечер! Его темные глаза сияли, а складки вокруг губ излучали добросердечность. Он был красив, как никогда, захваченный в одном из тех нетленных моментов, которые так ярко запечатлеваются в памяти, что их свет сияет еще долгие годы.

Он постучался и вошел, услышав ответ. Глория, одетая в простое розовое платье, накрахмаленное и свежее, как цветок, тихо стояла в другом углу комнаты и смотрела на него широко распахнутыми глазами.

Когда он закрыл дверь, она тихо вскрикнула и быстро направилась к нему, вскинув руки в поспешном порыве нежности. Жесткие складки ее платья смялись, когда они соединились в торжествующем и несокрушимом объятии.

Через две недели Энтони и Глория приступили к «практическим дискуссиям», как они называли свои прогулки под немеркнущей луной, облеченные в строго реалистическую форму.

– Не так сильно, как я тебя, – настаивал критик изящной словесности. – Если бы на самом деле любила меня, то хотела бы, чтобы все знали об этом.

– Но я хочу, – возразила она. – Я хочу стоять на углу улицы как живая реклама и оповещать всех прохожих.

– Тогда назови мне все причины, почему ты собираешься выйти за меня в июне.

– Ну, потому что ты такой чистый. Ты похож на порыв ветра, как и я. Знаешь, есть два рода чистоты. Дик принадлежит к одному роду: он чистый, как надраенная сковородка. А мы с тобой чистые, как ручьи и ветры. Когда я вижу человека, то всегда могу сказать, чистый ли он, и если да, то какого рода эта чистота.