Те, чьи компасы еще не размагнитились, усматривали в этих домах немало странного. Мужское отделение, «Шиповник», порой даже веселило доктора Дайвера – был там один удивительный маленький эксгибиционист, уверенный, что, если б ему удалось беспрепятственно пройтись нагишом от площади Звезды до площади Согласия, он смог бы разрешить множество проблем – и возможно, думал Дик, был совершенно прав.

Но самая интересная его больная лежала в главном здании. Эта тридцатилетняя женщина провела в клинике уже полгода – американка, художница, долгое время жившая в Париже. История ее болезни больших надежд не внушала. Двоюродный брат художницы, приехав в Париж, обнаружил ее совершенно обезумевшей, и после того, как она провела недолгое, ничего не давшее время в одном из шарлатанских заведений, что разбросаны по парижским пригородам и пользуют по преимуществу туристов, которые пали жертвами спиртного или наркотиков, привез ее в Швейцарию. В клинику она поступила редкостной красавицей – ныне все ее тело покрывали мучительные язвы. Никакие анализы крови положительной реакции не дали, и за неимением лучшего болезнь ее отнесли к категории нервных экзем. Вот уж два месяца, как она лежала в коросте и бинтах, словно истязаемая в «Железной деве». При этом умом она отличалась последовательным, если не блестящим – в пределах, поставленных ее особого рода галлюцинациями.

Практически она была пациенткой Дика. Во время приступов перевозбуждения лишь ему и удавалось «что-то с ней сделать». Некоторое время назад, в одну из многих ночей, проведенных ею в бессонных мучениях, Франц сумел загипнотизировать ее, и она получила несколько часов необходимого отдыха, но повторить свой успех он ни разу не смог. Дик не доверял гипнозу как инструменту и прибегал к нему редко, поскольку знал, что ему далеко не всегда удается привести себя в нужное для сеанса состояние, – как-то он попробовал загипнотизировать Николь, и та лишь пренебрежительно высмеяла его.

Женщина, лежавшая в двадцатой палате, увидеть Дика, когда он вошел, не смогла бы – лицо ее слишком сильно вспухло вокруг глаз. Голос у нее был сильный, богатый интонациями, низкий, волнующий.

– Как долго это будет продолжаться? Вечность?

– Теперь уж не очень долго. Доктор Ладислау говорит, что некоторые участки вашего тела очистились.

– Если б я знала, чем заслужила это, мне было бы легче смириться с ним.

– Тут нет никакой мистики, мы определили ваше заболевание как имеющее нервное происхождение. Оно родственно краске стыда – вы часто краснели в девичестве?

Она лежала, обратив лицо к потолку.

– С тех пор как у меня прорезались зубы мудрости, краснеть мне было не за что.

– Разве вы не совершили положенной каждому человеку квоты мелких грехов и ошибок?

– Мне не в чем себя упрекнуть.

– Вам повезло.

Она ненадолго задумалась, затем из-под лицевой повязки снова прозвучал, как из подземелья, ее голос:

– Я разделяю участь женщин моего поколения, вызывавших мужчин на битву.

– И к огромному вашему удивлению выяснилось, что битва эта ничем от других не отличается, – ответил Дик, перенимая ее манеру выражаться.

– Ничем от других не отличается, – она обдумала эти слова. – Тебе приходится выбирать поле боя самой, иначе твоя победа окажется пирровой – или же тебя сломят и уничтожат, обратят в призрачное эхо, отлетающее от разрушенной стены.

– Вас не сломили и не уничтожили, – сказал он. – Вы совершенно уверены, что побывали в настоящем бою?

– Да поглядите же на меня! – гневно вскричала она.

– Вы страдали, но ведь страдали многие женщины, ошибкой принимавшие себя за мужчин, – разговор начинал обращаться в спор, и Дик решил отступить. – Как бы то ни было, не следует путать единичную неудачу с окончательным поражением.

Женщина фыркнула.

– Красивые слова, – фраза эта, пробившаяся сквозь коросту боли, вмиг поставила Дика на место.

– Мы были бы рады докопаться до истинных причин того, что привело вас сюда… – начал он, однако женщина перебила его:

– Я здесь как символ чего-то. И думала, что вы, возможно, знаете – чего.

– Вы больны, – машинально ответил Дик.

– От чего же тогда вы успели меня избавить?

– От болезни еще более сильной.

– И все?

– И все, – лгать ему было противно, однако тема разговора оказалась настолько обширной, что любые попытки сузить ее могли дать только ложь. – Остальное – лишь путаница и хаос. Я не стану читать вам нотации, мы слишком хорошо сознаем, какие телесные муки вы переносите. Но только разрешая повседневные проблемы, какими бы пустыми и скучными они ни казались, вы сможете расставить все по местам. А после этого, как знать, вдруг вам удастся вновь приступить к изучению…

Он смолк, удержавшись от неминуемого завершения этой фразы: «…границ человеческого сознания». Границы, которые должен исследовать художник, всегда оставались для нее недоступными. Она была женщиной слишком утонченной, порождением замкнутой среды – и со временем могла удовольствоваться некоторой разновидностью мирного мистицизма. А исследованием границ занимаются те, в чьих жилах еще сохранилась примесь крестьянской крови, женщины с широкими бедрами и толстыми лодыжками, способные принять кару, как хлеб-соль, каждой клеткой своей плоти, каждым изгибом души и тела.

«…Не для вас, – едва не сказал он. – Для вас это игра непосильная».

И все-таки страшное величие ее муки притягивало Дика – безоговорочно, почти сексуально. Ему хотелось обнять эту женщину, как обнимал он Николь, окружить заботой даже ее ошибки, потому что они были неотъемной ее частью. Оранжевый свет за опущенными шторами, саркофаг ее тела на койке, пятно вместо лица, голос, вникающий в пустую полость болезни и находящий там лишь отчужденные абстракции.

Когда он встал, по бинтам ее потекли, точно лава, слезы.

– Для чего-то же это нужно, – прошептала она. – Что-то должно родиться из этого.

Дик наклонился, поцеловал ее в лоб.

– Всем нам следует стремиться к доброте, – сказал он.

Покинув ее палату, он послал туда сестру. Нужно было повидать других пациентов: пятнадцатилетнюю американку, которую растили, исходя из того, что детство должно быть сплошным удовольствием, – с ней следовало поговорить еще и потому, что она недавно обкорнала маникюрными ножницами все свои волосы. Помочь ей было нечем – нервных расстройств в ее семье насчитывалось немало, а прошлое девочки не содержало ничего, на что удалось бы опереться. Отец, человек здоровый и добросовестный, старался защитить своих нервических отпрысков от жизненных невзгод и добился только того, что они не смогли развить в себе способность приспосабливаться к неизбежным сюрпризам жизни. Дик мог сказать ей лишь очень немногое: «Элен, если вам что-нибудь непонятно, обращайтесь к сестре, вы должны научиться принимать чужие советы. Пообещайте мне это».

Но много ли проку от обещаний умалишенного? Заглянул Дик и к хрупкому беженцу с Кавказа, надежно пристегнутому к подобию гамака, погруженного в теплую лекарственную ванну, и к трем дочерям португальского генерала, почти неприметно подвигавшимся в сторону частичного паралича. Зашел в соседнюю с ними палату и заверил пережившего нервный срыв психиатра, что тот выздоравливает, медленно, но выздоравливает, и психиатр попытался прочесть в лице Дика признаки веры в эти слова, потому что не выпасть из реальности ему удавалось, только цепляясь за уверенность – или отсутствие ее, – звучавшую в голосе доктора Дайвера. И после того, как Дик изгнал из клиники бездельника-санитара, настало время ленча.

Трапезы с пациентами были частью его повседневной работы, но частью, нисколько Дику не нравившейся. Естественно, среди тех, кто усаживался за общий стол, обитатели «Шиповника» и «Буков» отсутствовали, – здесь появлялись обычные, на первый взгляд, люди, но почему-то всегда погруженные в тяжкую меланхолию. Присутствовавшие на ленче доктора старались поддерживать разговор, однако больные в большинстве своем казались истомленными утренними трудами, а может быть, их угнетала общая обстановка, – так или иначе, ели они молча, не отрывая глаз от тарелок.