…Томми называет меня молчуньей. Когда я в первый раз выздоровела, мы часто разговаривали с Диком до поздней ночи – сидим в постели, курим, а как начнет светать, ныряем под одеяла и утыкаемся носами в подушки, чтобы свет не бил в глаза. Иногда я пою, играю с животными, и друзья у меня есть – та же Мэри. Мы с ней разговариваем, однако ни она меня не слушает, ни я ее. Разговоры – мужское занятие. Если я разговариваю, то представляю себе, что я – Дик. Я уже и сыном побывала, вспоминая, какой он разумный и неторопливый. Иногда я становлюсь доктором Домлером, может, придется как-нибудь перенять что-то и у вас, Томми Барбан. По-моему, Томми влюблен в меня, но спокойно, утешительно. Впрочем, и этого довольно, чтобы их с Диком отношения немного испортились. В общем и целом все идет так хорошо, как никогда прежде. Я среди друзей, они любят меня. Тихий пляж, муж, двое детей. Все в полном порядке – только я никак не могу закончить перевод чертова рецепта курицы по-мэрилендски на французский. Песок согревает мои ступни.

– Да, посмотрю. Тут столько новых людей – а, вон та девушка, – да. На кого, вы говорите, она похожа? Нет, не довелось, возможностей смотреть американские картины у нас тут мало. Розмари – как? Ну, для июля у нас как-то шумно стало – мне это кажется странным. Да, обворожительна, и все же людей иногда бывает слишком много.

Доктор Ричард Дайвер и миссис Элси Спирс сидели в «Café des Alliées» под прохладной и пыльной августовской листвой. Марево, стоявшее над пропеченной землей, затмевало слюдяной блеск моря, редкие порывы мистраля, долетавшие, просачиваясь сквозь горы Эстерель, до побережья, покачивали в гавани рыбачьи лодки с их указующими в бесцветное небо мачтами.

– Письмо я получила сегодня утром, – рассказывала миссис Спирс. – Сколького вам пришлось натерпеться от этих негров! Но Розмари пишет, что с ней вы вели себя просто чудесно.

– Розмари следовало бы наградить за долготерпение. Положение было пиковое, и единственным, кого оно не коснулось, оказался Эйб Норт, быстренько смывшийся в Гавр, – да он, наверное, ничего пока о случившемся и не знает.

– Мне жаль, что это так расстроило миссис Дайвер, – сдержанно сказала она.

Розмари написала:

– Она уже оправилась, – почти сердито сказал Дик. – Стало быть, завтра вы покидаете Канны. А отплываете когда?

– Сразу же.

– Боже мой, как жаль, что вам приходится уезжать.

– Мы рады, что побывали здесь. Прекрасно провели время – благодаря вам. Вы первый мужчина, ставший небезразличным Розмари.

Новый порыв ветра прилетел с порфировых холмов ла Напуля. В воздухе ощущался намек на то, что земля спешит навстречу другой погоде; роскошная середина лета, когда время словно останавливается, осталась позади.

– Конечно, у Розмари случались увлечения, но рано или поздно она передавала своих мужчин мне, – миссис Спирс засмеялась, – на предмет посмертного вскрытия.

– Выходит, я легко отделался.

– С вами я ничего поделать не смогла бы. Она влюбилась в вас еще до нашего с вами знакомства. И я сказала ей: действуй.

Дик понял, что в ее планах ни он, ни Николь не фигурировали – и понял, что аморальность миссис Спирс проистекала из ее невмешательства. То было ее законное право, пенсия, на которую вышли чувства этой женщины. В борьбе за выживание женщины способны почти на все, это жизненная необходимость, и обвинять их в таком выдуманном мужчинами преступлении, как «жестокость», попросту глупо. До тех пор пока суета любви и страданий не выплеснется за некие разумные пределы, миссис Спирс будет взирать на нее с отстраненностью и юмором евнуха. Ей и в голову не придет, что Розмари может что-то грозить, – или она твердо уверена: не может?

– Если сказанное вами справедливо, это чувство не принесло ей никакого вреда, – он решил идти до конца, притворяясь, что все еще способен думать о Розмари объективно, как о чужой ему женщине. – Да она с ним уже и справилась. И все же – сколь многие значительные периоды жизни начинаются с событий по видимости случайных.

– Это случайным не было, – не сдавалась миссис Спирс. – Вы – ее первый мужчина, ее идеал. Она говорила об этом в каждом письме.

– Розмари так хорошо воспитана.

– Вы и она – самые воспитанные люди, каких я когда-либо знала, однако писалось это всерьез.

– Моя воспитанность – лишь ухищрение сердца.

Что было отчасти правдой. Отец говорил Дику: нечто от присущего молодому южанину умения вести себя в обществе прижилось после Гражданской войны и на севере. И Дик часто прибегал к этому умению и столь же часто относился к нему с презрением, как к протесту, который направлен не против неприятного себялюбия, но против неприятного впечатления, им производимого.

– Я полюбил Розмари, – внезапно признался он. – Хоть и говорю вам об этом главным образом из потворства моим слабостям.

Эти слова и самому Дику показались странными, слишком чопорными, – словно рассчитанными на то, что столики и стулья «Café des Alliées» запомнят их навсегда. Дик уже ощущал отсутствие Розмари под здешними небесами: приходя на пляж, он вспоминал ее обожженное солнцем плечо; в Тарме ходил, затаптывая следы, оставленные ею в парке; и вот теперь оркестр заиграл «Карнавал в Ницце», эхо почивших увеселений прошлого года, и кто-то затанцевал, но ее среди них не было. Всего лишь за какую-то сотню часов ей удалось овладеть всей темной магией мира – слепящей белладонной, кофеином, что обращает телесные силы в нервную энергию, обманчивой гармоничностью мандрагоры.

И Дик силком заставил себя поверить, что разделяет с миссис Спирс ее отстраненность.

– Вы с Розмари так несхожи, – сказал он. – Мудрость, полученная ею от вас, пошла на создание ее личности – маски, которую она обращает к миру. Она не склонна к размышлениям; подлинная ее суть – ирландская, романтическая и нелогичная.

Миссис Спирс знала и другое: при всей ее хрупкой наружности, Розмари, истинная дочь капитана медицинской службы США доктора Хойта, сильно походила на молодого мустанга. Вскрытие показало бы, что под прелестной оболочкой Розмари кроются притиснутые друг к другу, огромные сердце, печень, это вместилище отваги, и душа.

Прощаясь с Элси Спирс, Дик сознавал все ее великое обаяние, сознавал, что она значит для него больше, чем просто последний, не по собственной воле задержавшийся в Каннах фрагмент Розмари. Не исключено, что Розмари он попросту выдумал, а вот выдумать ее мать ему не удалось бы никогда. Если манто, слава, бриллианты Розмари – это плоды его воображения, то тем более приятно было ощущать благоволение ее матери и знать, что он ничего тут не нафантазировал. Весь облик ее выражал ожидание – быть может, мужчины, занятого чем-то более важным, нежели она: сражением, хирургической операцией, во время которых нельзя ни торопить его, ни лезть ему под руку. Когда мужчина покончит с ними, она будет ждать его без нетерпения и досады, сидя у стойки какого-нибудь бара и перелистывая газету.

– Всего доброго, и хорошо бы вам обеим не забывать, как сильно мы, Николь и я, вас полюбили.

Вернувшись на виллу «Диана», Дик поднялся в свой кабинет и растворил ставни, ограждавшие эту комнату от ослепительного полуденного блеска. На двух длинных столах лежали в систематическом беспорядке материалы, собранные им для книги. Посвященный Классификации том I, уже напечатанный малым тиражом на средства Дика, пользовался определенным успехом. Сейчас он вел переговоры о переиздании. Том II был задуман как расширенный, развернутый вариант его первой маленькой книги «Психология для психиатров». Подобно многим до него, Дик уже обнаружил, что идей у него раз два и обчелся, – что небольшое собрание его статей, ныне вышедшее пятидесятым немецким изданием, есть эмбрион всего, о чем он когда-либо размышлял и что знает.