– Я вынужден попросить вас удалиться.

– Попросить! Да мы и так удаляемся!

– Будь вы повоздержаннее, мы могли бы рассказать вам о том, чего нам удалось добиться к настоящему времени. Но, естественно, при таком отношении к нам мы лечить вашего сына не станем…

– И вы еще имеете наглость говорить мне о воздержанности?

Дик поманил доктора Ладислау и, когда тот приблизился, сказал:

– Будьте добры, попрощайтесь от нашего имени с пациентом и его родными.

Он коротко кивнул Моррису, дошел до своего кабинета и секунду-другую неподвижно стоял прямо за его дверью. Ждал, когда они уедут – грубияны-родители, их отпрыск, вкрадчивый дегенерат: легко предсказать, что эта семейка будет делать дальше – болтаться по Европе, запугивая тех, кто хоть в чем-то выше их, своим непробиваемым невежеством и непомерными деньгами. А после того, как лимузин укатил, Дик вплотную занялся вопросом: в какой мере спровоцировал случившееся он. Усаживаясь за обеденный стол, он всякий раз пил клерет; он выпивал стаканчик – обычно горячего рома – на ночь; а время от времени позволял себе побаловаться после полудня джином, который почти не оставляет следа в дыхании. В среднем это складывалось в полпинты спиртного в день – слишком много, чтобы организм успевал полностью его пережечь.

Оправдаться перед собой ему было нечем, и потому Дик, сев за стол, расписал что-то вроде лечебного режима, который позволил бы ему сократить потребление спиртного наполовину. От врачей, шоферов, протестантских пасторов не должно пахнуть вином, это могут позволить себе лишь художники, брокеры да кавалерийские офицеры; а стало быть, он повинен в непростительной небрежности. Впрочем, он все еще блуждал в тумане, когда полчаса спустя на территорию клиники въехала машина проведшего две недели в Альпах, полного сил Франца, которому до того не терпелось вернуться к работе, что он окунулся в нее, не успев добраться до своего кабинета. Дик ждал его там.

– Ну-с, как себя чувствует Эверест?

– При нашей с вами хватке нам и Эверест покорить – плевое дело. Надо бы об этом подумать. Здесь-то как все идет? Как моя Кете, как ваша Николь?

– Дома у нас все идет гладко. А вот в клинике разыгралась нынче утром пренеприятная сцена.

– То есть? Какая?

Пока Франц звонил на свою виллу, Дик расхаживал по кабинету. А когда семейный разговор завершился, сказал:

– Утром забрали юного Морриса, и с немалым шумом.

Веселое лицо Франца вытянулось.

– Что он выписался, я знаю. Столкнулся на веранде с Ладислау.

– И что сказал вам Ладислау?

– Только одно: юный Моррис уехал, а об остальном расскажете вы. Так в чем же причина?

– В обычной непоследовательности.

– Дрянной был мальчишка.

– Верно, та еще головная боль, – согласился Дик. – Как бы там ни было, когда я появился на поле брани, его отец уже бичевал Ладислау, что твой плантатор раба. Кстати, как нам быть с Ладислау? Стоит держать его и дальше? Я бы сказал: нет – слабоват и толком ни с чем не справляется.

Дик медлил, говорить всю правду ему не хотелось, вот он и увел разговор в сторону, чтобы собраться с мыслями и придумать формулировку покороче. Франц, так и не снявший полотняного плаща и дорожных перчаток, опустился на край стола. И Дик наконец сказал:

– Разговаривая с отцом, мальчишка уверил его, что ваш выдающийся сослуживец – горький пьяница. Отец – фанатик, а его отпрыск, похоже, уловил в моем дыхании следы местного вина.

Франц сел за стол, поразмыслил, покусывая нижнюю губу, и наконец сказал:

– Мне вы можете рассказать все.

– Да хоть сейчас, – отозвался Дик. – Вам наверняка известно, что я – последний, кто стал бы злоупотреблять спиртным.

Глаза Дика не отрывались от глаз Франца, и те и другие поблескивали.

– Ладислау позволил этому господину расходиться настолько, что мне пришлось едва ли не оправдываться перед ним. Хорошо еще не при пациентах, вы ведь понимаете, как трудно бывает отстаивать свою правоту в таких ситуациях!

Франц снял наконец плащ и перчатки, подошел к двери и сказал секретарше: «Нас ни для кого нет». Потом вернулся к столу, ненужно порылся в лежавших на нем письмах, не столько размышляя, – ибо о чем можно в подобных случаях размышлять? – сколько пытаясь подобрать маску, спрятавшись под которой ему будет проще сказать то, что давно уже вертелось у него на языке.

– Дик, я отлично знаю, что вы человек непьющий, уравновешенный – пусть даже наши взгляды на спиртное расходятся. Однако пора сказать вам, Дик, и сказать прямо: я не раз замечал, что вы прибегаете к вину не в самые подходящие для этого моменты. Конечно, причины для этого у вас имеются. Может быть, вам стоит взять еще один отпуск с сохранением воздержания?

– Содержания, – автоматически поправил его Дик. – Бросить все и уйти – для меня это не решение.

Теперь их обоих одолевала досада – Франца в основном потому, что его встретила при возвращении такая неприятная, мутная история.

– По временам, Дик, вы словно забываете о здравом смысле.

– Никогда не понимал, чем он может помочь при решении сложных проблем, если, конечно, здравый смысл не подразумевает, что врач общей практики способен провести любую операцию лучше хирурга.

Весь их разговор внушал ему редкостное отвращение. Объясняться, латать дыры – разве это к лицу людям их лет? – нет, уж лучше жить дальше, вслушиваясь в дребезжащее эхо прежних истин.

– Так продолжаться не может, – внезапно сказал он.

– Да, и я думал об этом, – признался Франц. – Работа здесь больше не вдохновляет вас, Дик.

– Все верно. Я хочу уйти, – мы могли бы выработать какое-то соглашение о постепенном возврате денег Николь.

– И об этом я уже думал, понимая, к чему все идет. Я могу найти другой источник финансирования, и, возможно, ваши деньги вернутся к вам еще до конца этого года.

Дик вовсе не предполагал, что решение будет принято с такой быстротой, как не предполагал и того, что Франц с такой легкостью согласится на их разрыв, и тем не менее на душе у него стало легче. Он давно уже и не без отчаяния чувствовал, что этическая сторона его профессии понемногу утрачивает для него ясные очертания, обращаясь в нечто безжизненное.

Дайверам предстояло вернуться домой, на Ривьеру. Вилла «Диана» была уже сдана на все лето, поэтому оставшееся у них на руках время пришлось делить между немецкими минеральными водами и прославленными своими кафедральными соборами французскими городами, в которых Дик и Николь проводили – и были счастливы – по нескольку дней. Дик кое-что писал, не придерживаясь при этом никакой системы; ныне жизнь его текла в ожидании: не поправки здоровья Николь, которое в пору этих разъездов можно было назвать только цветущим, и не новой работы, – просто в ожидании как таковом. Основной смысл этой поре придавали дети.

Они росли, Ланье было уже одиннадцать, Топси девять, и Дик испытывал к ним все больший интерес. Ему удалось достучаться до их сердец через головы, так сказать, гувернанток и слуг, а исходил он, выстраивая отношения с детьми, из того, что и принуждение их к чему бы то ни было, и боязнь такого принуждения суть неравноценные подмены долгого и тщательного присмотра, выверок, стараний получить соразмерную картину, попыток стать для них авторитетом, не заигрывая с ними, но неукоснительно выполняя родительский долг. И теперь он знал своих детей намного лучше, чем Николь, и взбадривая себя винами то одной, то другой страны, подолгу беседовал и играл с ними. Они обладали томительным, почти печальным обаянием, свойственным детям, которые слишком рано научились не плакать и не смеяться, забывая обо всем на свете, но довольствоваться простыми правилами поведения, простыми, дозволенными им радостями. И свыклись с размеренным ходом жизни, который диктуется опытом почтенных семейств западного мира, скорее выросших, чем взращенных. По мнению Дика, к примеру, ничто так не способствовало развитию наблюдательности, как вынужденное молчание.