Ланье был мальчиком непредсказуемым, немыслимо любознательным. Он мог, к примеру, спросить, поставив Дика в тупик: «А скажи, папа, сколько нужно шпицев, чтобы победить льва?» С Топси все было проще. Девятилетняя, светленькая, она так походила на Николь, что в прошлом это даже пугало Дика. Но в последнее время девочка стала такой же крепкой, как любой американский ребенок. Дик был доволен обоими, но если и давал им понять это, то лишь обиняками. Нарушать же правила достойного поведения не дозволял им ни в коем случае. «Человек либо обучается вежливости дома, – говорил Дик, – либо его учит этому жизнь, но уже кнутом, и ее уроки бывают болезненными. Так ли мне важно, «обожает» меня Топси или нет? Я ее в жены брать не собираюсь».
Что еще отличало для Дайверов то лето и осень от прочих, так это обилие денег. После продажи их доли в клинике и того, что произошло в Америке, денег у них оказалось так много, что расходование их и сохранение купленного стало само по себе серьезным занятием. А усвоенная Дайверами манера путешествовать приобрела вид попросту баснословный.
Ну, например, поезд останавливается в Бойене, где они собираются прогостить две недели. Подготовка к выходу из спального вагона начинается еще на итальянской границе. Из вагона второго класса приходят, чтобы помочь с багажом и собачками, две горничных – гувернантки и мадам Дайвер. Ручной багаж поступает в распоряжение мадемуазель Беллуа, пара силихэм-терьеров препоручается одной горничной, а пара пекинесов другой. Для того чтобы вокруг нее закипела жизнь, женщине быть нищей духом вовсе не обязательно, довольно и обильного разнообразия ее интересов, и Николь, если ее не настигал приступ болезни, способна была позаботиться обо всем. Например, о немалом количестве тяжелого багажа – из товарного вагона вот-вот начнут выгружать четыре больших, похожих на платяные шкафы сундука, сундук обувной, три сундука шляпных, а с ними и два шляпных чемодана, далее – сундуки гувернантки и горничных, портативный картотечный шкаф, аптечку, короб со спиртовкой, оборудование для пикника, шкафчик с четырьмя теннисными ракетками в особых зажимах, фонограф, пишущую машинку. Помимо того, купе, в которых ехало семейство Дайверов и его свита, вмещали дополнительные саквояжи, сумки, пакеты – все до единого пронумерованные, даже на чехле для тростей имелась своя, особая бирка. Что и позволяло минуты за две проверить на любом вокзале присутствие всего необходимого – и одно отправить на хранение, а другое прихватить с собой – по «малому дорожному списку» или «большому дорожному списку», оба закреплены на бюварах с металлической оплеткой и хранятся в сумке Николь. Систему эту она придумала еще девочкой, когда разъезжала по Европе с постепенно угасавшей матерью. Примерно такую же использует полковой интендант, которому приходится думать о желудках и снаряжении трех тысяч солдат.
Дайверы вышли из поезда в ранние сумерки долины. Жители деревни наблюдали за их высадкой с благоговением, родственным тому, какое сто лет назад порождало путешествие лорда Байрона по Италии. Дайверов принимала у себя графиня ди Мингетти, прежняя Мэри Норт. Жизненный путь Мэри, начавшийся в Ньюарке, в комнатке над мастерской обойщика, привел ее к нынешнему удивительному супружеству.
Титул «граф ди Мингетти» был пожалован мужу Мэри римским папой в знак признания его богатства, – он владел и управлял месторождениями марганца в Юго-Западной Азии. Кожа его была не настолько светла, чтобы он мог позволить себе пересечь, двигаясь в спальном вагоне с севера на юг, линию Мейсона-Диксона[134], родовые корни графа уходили в одну из народностей кабило-берберо-сабейско-индийского пояса, тянувшегося от Северной Африки в Азию, более благосклонной к европейцам, чем даже полукровки тамошних портов.
Когда два этих царственных дома, восточный и западный, сошлись лицом к лицу на вокзальном перроне, великолепие Дайверов стало казаться – в сравнении – простотой первых поселенцев. Свиту их хозяев составляли: итальянец-мажордом с жезлом, четверо слуг в тюрбанах и на мотоциклах и пара служанок в коротких вуалях, почтительно стоявших за спиной Мэри – эти дамы поприветствовали Николь поклонами столь низкими, что она подпрыгнула от неожиданности.
И Мэри, и Дайверам такая встреча показалась отчасти комичной. Мэри захихикала, словно извиняясь за эту пышность, однако в голосе ее, когда она представила гостям мужа, назвав его азиатский титул, зазвенела неподдельная гордость.
Переодеваясь в отведенных им покоях к обеду, Дик и Николь обменивались пародийно благоговейными взглядами: такое богатство, желавшее, чтобы его сочли демократичным, на самом деле имело в виду ослепить их присущим ему шиком.
– Малышка Мэри Норт знает, чего она хочет, – пробормотал сквозь покрывавшую его лицо мыльную пену Дик. – Эйб многому ее научил, и теперь она вышла замуж за Будду. Если большевики когда-нибудь овладеют Европой, она вмиг выскочит за Сталина.
Николь огляделась в поисках дорожного несессера.
– Попридержи язык, ладно? – и тут же рассмеялась. – Оба просто великолепны. Военные корабли, завидев эту чету, палят из всех орудий, то ли приветствуя ее, то ли стараясь пугнуть. А когда Мэри прибывает в Лондон, ей подают личный выезд королевы.
– Готов в это поверить, – согласился Дик и, услышав, как Николь просит сквозь приоткрытую дверь, чтобы ей принесли несколько булавок, крикнул: – Слушай, скажи, чтобы мне подали виски, а то меня что-то мутит от здешнего горного воздуха!
– Она подаст, не волнуйся, – ответила уже из-за двери ванной комнаты Николь, – это одна из тех дам, что встречали нас на вокзале. Правда, на сей раз она без вуали.
– Мэри что-нибудь рассказала тебе о своей жизни? – спросил он.
– Не многое. Ее теперь интересует светская жизнь, – она дотошно расспросила меня о нашей родословной и прочем – можно подумать, я об этом что-нибудь знаю. Насколько я поняла, новый муж препоручил ее заботам двух очень смуглых детей от прежнего его брака – один из них страдает каким-то азиатским недугом, определить который пока не удалось. Мне это показалось странным. Мэри должна была понимать, как мы к этому отнесемся.
Николь встревоженно примолкла.
– Она понимает, не волнуйся, – заверил ее Дик. – Скорее всего, у ребенка постельный режим.
За столом Дик беседовал с Гасаном, оказавшимся выпускником английской закрытой школы. Больше всего Гасана интересовали ценные бумаги и Голливуд. Дик, подстегнув воображение шампанским, рассказал ему несколько смехотворно нелепых баек.
– Миллиардов? – поражался Гасан.
– Триллионов, – заверял его Дик.
– Честно сказать, я не понимаю…
– Ну, может, и миллионов, – признался Дик. – Но каждый постоялец отеля получает по гарему или его подобию.
– Не только артисты и режиссеры?
– Каждый – будь он хоть коммивояжером. Мне тоже попытались всучить дюжину кандидаток, да вот Николь воспротивилась.
Когда они вернулись в свои апартаменты, Николь укорила его:
– Зачем было столько пить? И не стоило тебе прибегать в разговоре с ним к слову «черномазый».
– Прости, я хотел сказать «чернокожий», да как-то сорвалось с языка.
– Это совсем на тебя не похоже, Дик.
– И снова прости. Я и вправду последнее время не похож на себя.
Ночью Дик открыл окно ванной комнаты, выходившее в узкий, похожий на трубу двор шато, серый, как крыса, но отзывавшийся в те мгновения эхом простой, странной музыки, печальной, как звучание флейты. Двое мужчин пели под нее на каком-то восточном языке или диалекте, полном «к» и «л», – Дик высунулся в окно, однако их не увидел; в звуках явно присутствовало некое религиозное значение, и он, усталый, бесчувственный, позволил им возносить мольбы и за него, но какие именно – помимо просьбы не дать ему потонуть во все возраставшей меланхолии, – не знал.
На следующий день они поднялись на поросший скудным леском горный склон, чтобы пострелять сухопарых птиц, дальних родственниц куропаток. То было невнятным подражанием английской охоте, – компания неумелых загонщиков била палками по кустам, и Дик, чтобы не попасть в кого-то из них, стрелял в небо.
