– А еще маленький крекер и немножко мармелада…

– Бог ты мой! – восторженно вздохнул Энтони. – Она просто восхитительна! В ней есть порода!

– Когда мы заведем ребенка, – однажды начала она (они уже решили, что это будет через три года), – я хочу, чтобы он был похож на тебя.

– Не считая ног, – лукаво намекнул он.

– Ах да, не считая ног. У него будут мои ноги. Но все остальное пусть будет от тебя.

– Мой нос?

Глория помедлила.

– Ну, может быть, мой нос. Но определенно твои глаза… и мой рот, и, пожалуй, моя форма лица. Интересно; думаю, он будет выглядеть мило, если унаследует мои волосы.

– Моя дорогая Глория, ты целиком присвоила ребенка.

– Я не хотела, – жизнерадостно извинилась она.

– Пусть у него будет хотя бы моя шея, – предложил он, с серьезным видом рассматривая свое отражение в зеркале. – Ты часто говорила, что тебе нравится моя шея, потому что не видно кадыка, и кроме того, твоя шея слишком короткая.

– И вовсе не короткая! – возмущенно воскликнула она и повернулась к зеркалу. – Как раз нужной длины. Ты же говорил: «Я никогда не видел такой замечательной шеи».

– Она слишком короткая, – поддразнил он.

– Короткая? – Ее тон выдавал раздраженное изумление. – Короткая? Да ты сумасшедший! – Она вытянула шею и втянула обратно, чтобы убедиться в ее змеиной гибкости. – Ты называешь это короткой шеей?

– Одной из самых коротких, какие я только видел.

Впервые за несколько недель из глаз Глории потекли слезы, а во взгляде, устремленном на него, застыла настоящая боль.

– О, Энтони…

– Боже мой, Глория! – Он в замешательстве подошел к ней и взял ее за локти. – Не плачь, пожалуйста! Разве ты не поняла, что я просто пошутил? Глория, посмотри на меня! Дорогая, у тебя самая длинная шея, которую я когда-либо видел. Честно.

Слезы растворились в кривоватой улыбке.

– Ну… значит, тебе не следовало так говорить. Давай поговорим о р-ребенке.

Энтони стал расхаживать по комнате и говорить в пространство, словно готовясь к дебатам.

– Если вкратце, то у нас может быть двое детей, совершенно разных и логически отличающихся друг от друга. Один ребенок будет сочетанием наших лучших качеств. Твое тело, мои глаза, мой ум, твоя смышленость… Потом будет ребенок, сочетающий наши худшие качества, – мое тело, твой нрав и мою нерешительность.

– Мне нравится этот второй ребенок, – сказала она.

– Но чего мне бы действительно хотелось, – продолжал Энтони, – это иметь две пары тройняшек с промежутком в один год, а потом экспериментировать с шестью мальчиками…

– Пожалел бы меня, – вставила она.

– …Они получат образование в разных странах и будут учиться по разным системам, а когда им исполнится двадцать три года, я соберу их вместе и посмотрю, какими они стали.

– Пусть у каждого из них будет моя шея, – предложила Глория.

Автомобиль наконец отремонтировали, и в отместку за содеянное он вернул их к вопросам, которые были причиной бесконечных распрей. Кто будет сидеть за рулем? Как быстро должна ехать Глория? Эти два вопроса и последующие взаимные упреки продолжались целыми днями. Они проехали по городам на Пост-роуд – Раю, Портчестеру и Гринвичу – и посетили дюжину друзей, в основном знакомых Глории, которые находились на разных стадиях обзаведения детьми и в этом отношении (впрочем, как и в других) утомляли ее до состояния нервного помрачения рассудка. В течение часа после каждого визита она яростно грызла ногти и проявляла склонность вымещать свое раздражение на Энтони.

– Я ненавижу женщин, – тихо восклицала она. – Что им можно сказать, кроме «дамских разговоров»? Я восхищалась над десятком младенцев, которых мне хотелось придушить. И каждая из этих женщин либо втайне ревнует и подозревает своего мужа, если он привлекательный, либо начинает уставать от него, если нет.

– Ты больше не собираешься встречаться с женщинами?

– Не знаю. Мне они никогда не казались чистыми, – нет, никогда. Не считая нескольких. Констанс Шоу, – помнишь, миссис Мерриэм, которая приезжала к нам в прошлый вторник, – так вот, она почти единственная. Она такая высокая, статная и выглядит свежей.

– Мне не нравятся высокие женщины.

Хотя они посетили несколько обедов с танцами в разных загородных клубах, но решили, что от осени осталось уже слишком мало, чтобы посещать светские мероприятия, даже если бы им этого хотелось. Энтони ненавидел гольф; Глории немного нравилась эта игра, и хотя она получила удовольствие от стремительного темпа партии, устроенной студентами-старшекурсниками как-то вечером, и была рада, что Энтони гордится ее красотой, она также заметила, что хозяйка вечера миссис Грэнби несколько обеспокоилась тем фактом, что Алек Грэнби, одноклассник Энтони, с энтузиазмом присоединился к игре. Супруги Грэнби больше не звонили, и хотя Глория посмеялась над ними, это немало раздосадовало ее.

– Понимаешь, – объясняла она Энтони, – если бы я не была замужем, то она бы не стала беспокоиться, но в свое время она часто ходила в кино и теперь считает меня женщиной-вамп. Но дело в том, что умиротворение подобных людей требует усилий, которых мне просто не хочется прилагать… А эти милые студентики пожирали меня глазами и делали идиотские комплименты! Я уже выросла, Энтони.

В Мариэтте практически не было светской жизни. Полдюжины фермерских поместьев шестиугольником располагались вокруг нее, но эти дома принадлежали древним старцам, которые появлялись лишь в виде неподвижных, покрытых сединой комков на задних сиденьях лимузинов по пути к станции, иногда в сопровождении не менее древних, но вдвое более массивных жен. Горожане, среди которых преобладали незамужние женщины, были особенно неинтересны, – со своими горизонтами, ограниченными школьными праздниками, и блеклыми душами, подобными отталкивающим белым конструкциям трех церквей. Единственной местной жительницей, с которой они вступили в тесный контакт, была широкобедрая и широкоплечая шведка, которая каждый день приходила убираться и готовить в их доме. Она была молчаливой и расторопной, и Глория, после того как обнаружила ее рыдающей в сложенные руки на кухне, почувствовала необъяснимый страх перед ней и перестала жаловаться на еду. Девушка осталась с ними из-за своего невысказанного и таинственного горя.

Склонность Глории к предчувствиям и ее смутная вера в сверхъестественное были сюрпризом для Энтони. Некий комплекс, надлежащим и научным образом подавленный в раннем возрасте ее матерью-билфисткой, либо какая-то наследственная гиперчувствительность сделали ее подверженной любому психическому внушению, и, далекая от мнительности по отношению к человеческим побуждениям, она была склонна приписывать любое необыкновенное событие прихотливым выходкам усопших людей. Протяжные скрипы старого дома ветреными ночами, которые для Энтони были взломщиками с револьверами наготове, для Глории были зловещими и беспокойными аурами мертвецов, искупающих неизбывную вину над древним и романтичным очагом. Однажды ночью из-за двух быстрых стуков внизу, причину которых Энтони опасливо и безуспешно исследовал, они пролежали без сна почти до рассвета, задавая друг другу экзаменационные вопросы о мировой истории.

В октябре к ним приехала Мюриэл с двухнедельным визитом. Глория позвонила ей по междугородной связи, и мисс Кейн завершила разговор характерным для нее образом, со словами: «Вот и ла-ла-ладушки! Буду ровно в срок!» Она явилась с дюжиной популярных песен под мышкой.

– Тебе нужно завести фонограф здесь, в сельской глуши, – сказала она. – Маленькую «виктролу», они стоят недорого. Тогда каждый раз, когда тебе будет одиноко, ты сможешь послушать Карузо или Элла Джонсона прямо у себя в комнате.

Она довела Энтони до умопомрачения своими рассказами о том, что «он был первым умным мужчиной, которого она когда-либо знала, а она так устала от неглубоких людей». Он гадал, как люди могут влюбляться в таких женщин. Тем не менее он подозревал, что при определенном беспристрастном рассмотрении даже она может показаться нежной и многообещающей.