– …надеюсь, у нас все получится, Франц. Ни с кем, кроме вас, я в такую авантюру не ввязался бы…

Прощай, Гштад! Прощайте, юные лица, холодный аромат цветов, снежинки в темноте. Прощай, Гштад, прощай!

Дик проснулся в пять утра – всю ночь ему снилась война – и подошел к окну, чтобы взглянуть на Цугское озеро. Сон начался с картины мрачной, но величавой: солдаты в темно-синих мундирах пересекали темную площадь, а на переднем плане оркестры играли вторую часть из сюиты «Любовь к трем апельсинам» Прокофьева. Потом появились пожарные машины – символы несчастья, – потом кошмарный бунт калек на перевязочном пункте. Дик включил прикроватную лампу и записал сон во всех подробностях, добавив под конец наполовину ироничное замечание: «Военный невроз тыловика».

Сидя на краю кровати, он ощущал пустоту спальни, дома, самой ночи. В соседней комнате горестно забормотала что-то Николь, похоже, ей снилось одиночество, и Дик пожалел ее. Для него время стояло на месте, стремительно ускоряясь каждые несколько лет, как при быстрой перемотке кинопленки, а для Николь годы уносились вдаль часами, календарем, днями рождений, обостряя в ней сознание бренности ее красоты.

Даже последние, проведенные на берегу Цугского озера полтора года казались Николь потраченными ни на что, а смена времен года помечалась для нее только дорожными рабочими, чьи лица, красноватые в мае, коричневели в июле и чернели к сентябрю, а по весне опять становились белыми. После первого приступа болезни она ожила, преисполнилась надежд и больших ожиданий, но все же осталась лишенной собственной жизни, потому что у нее только и были что Дик да дети – впрочем, Николь лишь делала вид, что нежно любит их, росли же они, точно взятые ею на воспитание сироты. Люди, которые нравились ей больше других, по преимуществу бунтари, выводили ее из душевного равновесия, встречи с ними вредили Николь, – она искала в них живую энергию, которая наделяла их независимостью, силой, способностью творить, и искала напрасно, поскольку тайны их коренились в преодолении трудностей детства, давно ими забытых. Их же привлекала внешняя гармоничность и красота Николь, изнанка ее болезни. Жизнь она вела одинокую, а принадлежал ей лишь Дик, никому принадлежать не желавший.

Множество раз пытался он разрушить зависимость Николь от него, и всегда безуспешно. У них было немало хороших, общих минут, немало хороших разговоров бессонными, отданными любви ночами, но всякий раз, как он уходил от нее в собственный мир, в руках Николь оставалась пустота и она могла лишь вглядываться в нее, называть ее разными именами, зная, что на самом деле это – всего-навсего надежда на его возвращение.

Дик сложил подушку вдвое, лег, подсунув ее под зашеек, как делают, чтобы замедлить обращение крови, японцы, и проспал еще какое-то время. Он уже брился, когда Николь проснулась и начала расхаживать по дому, раздавая отрывистые, резкие распоряжения детям и слугам. К Дику пришел посмотреть, как он бреется, Ланье, – жизнь бок о бок с психиатрической клиникой наделила мальчика необычайной верой в отца, преклонением перед ним, а вместе с тем и преувеличенным безразличием к большинству прочих взрослых; в пациентах он либо видел лишь странные их стороны, либо относился к ним как к существам безжизненным, перелеченным, лишенным собственных личностей. Мальчиком он был красивым, обещал многое, и Дик уделял ему немало времени, отношения у них сложились примерно такие же, как между благожелательным, но требовательным офицером и почтительным рядовым.

– Скажи, – спросил Ланье, – почему после бритья у тебя непременно оказывается на макушке клочок пены.

Дик осторожно разделил покрытые мыльной пеной губы:

– Да я и сам не знаю. Меня это тоже удивляет. Думаю, когда я подравниваю бачки, пена остается на пальцах, но как она потом попадает на макушку – понятия не имею.

– Завтра я послежу за этим.

– Больше до завтрака вопросов не будет?

– Я не назвал бы это вопросом.

– Ну, как скажешь.

Еще через полчаса Дик, выйдя из дома, направился к административному зданию клиники. Дику было тридцать восемь лет, отпустить бороду он так и не удосужился, однако всем своим обликом на врача походил сильнее, чем в пору жизни на Ривьере. Вот уже полтора года он жил при клинике – безусловно оборудованной лучше, чем любая другая в Европе. Как и клиника Домлера, она была современной и размещалась не в одном темном, зловещем здании, а в нескольких небольших, стоявших раздельно, создавая обманчивое впечатление маленькой деревни, – Дик и Николь многое сделали для нее по части вкуса, клиника стала, попросту говоря, красивой, и каждый заезжавший в Цюрих психиатр непременно ее посещал. Добавление сарайчика для хранения гольфовых клюшек могло бы придать ей окончательное сходство с загородным клубом. «Шиповник» и «Буки», корпуса, отведенные для тех, кто погрузился в вечную тьму, ограждались от главного здания двумя небольшими рощицами, маскировавшими эти бастионы безумия. За главным зданием были разбиты сад с огородом, в которых трудились не только садовники, но и пациенты. Трудотерапия практиковалась и в трех находившихся под общей крышей мастерских, с них-то доктор Дайвер и начинал свой утренний обход. В залитой солнечным светом столярной мастерской сладко пахло стружкой, утраченным нами деревянным веком; здесь всегда работало с полдесятка мужчин, стучавших молотками, чертивших эскизы, быстро перемещавшихся с одного места на другое – молчаливых, отрывавших, когда Дик проходил через мастерскую, серьезные взгляды от работы. Сам хороший столяр, Дик задержался здесь на некоторое время, чтобы обсудить с ними, – спокойно, заинтересованно, со знанием дела, – достоинства кое-каких инструментов. Следом шла переплетная, в ней трудились пациенты наиболее подвижные, энергичные, а такими были, хоть и не в обязательном порядке, те, у кого имелись наилучшие шансы на выздоровление. В последней мастерской пациенты вышивали бисером, плели корзины и занимались чеканкой. Лица их несли выражение человека, который только что, сокрушенно вздохнув, махнул рукой на невыполнимую задачу, однако вздохи здешних больных обозначали начало еще одного непрестанного цикла логических выкладок, не выстроенных, как у нормальных людей, в линию, но неизменно идущих по одному и тому же кругу. По кругу, по кругу и по кругу. Всегда. Впрочем, яркие цвета материалов, с которыми работали эти больные, создавали у заглядывавших сюда визитеров мгновенную иллюзию того, что все здесь хорошо и прекрасно, совсем как в детском саду. При появлении доктора Дайвера лица пациентов посветлели. Большинству их он нравился намного сильнее, чем доктор Грегоровиус. И в большинство это входил каждый, без исключения, из тех, кто еще помнил свою жизнь в широком мире. Были, конечно, и такие, кто считал, будто он пренебрегает ими, или что он – человек себе на уме, или что он – притворщик. Примерно так же относились к Дику и некоторые из тех, кого он встречал вне своей профессиональной жизни, но здесь любое отношение к нему было искажено и перекошено.

Одна из пациенток, англичанка, всегда заговаривала с ним о предмете, знатоком которого себя мнила:

– Музыка нынче вечером будет?

– Не знаю, – ответил он в этот раз. – Я еще не видел доктора Ладислау. Как вам понравилась вчерашняя игра миссис Мачс и мистера Лонгстрита?

– Не очень.

– По-моему, они хорошо играли – особенно Шопена.

– А по-моему, не очень.

– Когда же вы-то для нас сыграете?

Она пожала плечами, вопрос этот доставлял ей неизменное удовлетворение – и уже не один год.

– Когда-нибудь. Правда, я тоже играю не очень.

Оба знали, что она вообще не играет, – две ее сестры были блестящими музыкантшами, но она в общем их детстве даже нотной грамоты не освоила.

Из мастерских Дик отправился в «Шиповник» и «Буки». Снаружи два эти дома производили, как и все остальные, впечатление веселое; а внутреннее их убранство и меблировку придумала Николь, исходя при этом из необходимости неприметных решеток и щеколд, привинченной к полу мебели. Она дала волю воображению, изобретательность же, которой Николь похвастаться не могла, подстегивалась самой задачей: ни одному ученому визитеру без подсказки и в голову не пришло бы, что легкое, филигранное украшение окон – это крепкая, непроницаемая граница, которая замыкает отведенное пациенту пространство, что современная мебель из полых якобы трубок намного прочнее массивных творений эдвардианцев, что даже цветочные вазы сидят здесь на железных штифтах, а любое случайное украшение, любое приспособление так же необходимы, как балочные фермы в небоскребе. Неутомимые глаза Николь сумели углядеть в каждой комнате двух домов все полезное, что та могла дать. Когда же ее хвалили за это, Николь отрывисто отнекивалась, говоря, что она – всего лишь бригадир водопроводчиков.