Николь он нашел стоявшей посреди парка, перекрестив руки так, что ладони легли ей на плечи. Она направила на него прямой взгляд серых глаз, взгляд ожидающего чуда ребенка.

– Я ездил в Канны, – сказал он. – Столкнулся там с миссис Спирс. Она отплывает завтра. Хотела приехать, попрощаться с тобой, но я эту идею истребил в зародыше.

– Жаль. Я была бы рада увидеть ее. Она мне нравится.

– И как по-твоему, кого еще я встретил? Бартоломью Тейлора.

– Не может быть.

– Физиономию этого старого многоопытного пройдохи проглядеть невозможно. Он ищет площадку для разъездного зверинца Чиро, который свалится нам на голову в следующем году. Подозреваю, что миссис Абрамс была своего рода аванпостом.

– А Бэйби так возмущалась, когда мы в то первое лето отправились в эти края.

– В сущности, им решительно все равно, где бить баклуши, поэтому не понимаю, отчего они не желают остаться мерзнуть в Довиле.

– Может, стоит распустить слух о холере или о чем-нибудь в этом роде?

– Я сказал Бартоломью, что люди определенного склада мрут в этих местах, как мухи, – а грудной младенец проживет не дольше, чем пулеметчик на фронте.

– Не верю.

– И правильно делаешь, – признал Дик. – Он так мило вел себя. Прелестная получилась картинка – мы с ним пожимаем друг другу руки на бульваре. Встреча Зигмунда Фрейда с Уордом Макаллистером[97].

Разговаривать Дику не хотелось – ему хотелось побыть наедине с собой, тогда размышления о книге и о будущем, глядишь, и вытеснят мысли о любви и сегодняшнем дне. Николь понимала это, но понимала темно и трагически, немного ненавидя мужа на манер домашнего животного, желающего, впрочем, потереться о его плечо.

– Милая, – легко сказал Дик.

Он вошел в дом, успев забыть, что собирался здесь делать, но быстро вспомнив – да, рояль. Дик присел за него, насвистывая, и заиграл на слух:

Мелодия эта принесла с собой внезапное понимание: Николь, услышав ее, мигом поймет, что он тоскует по временам двухнедельной давности. И Дик, прервав игру на первом попавшемся аккорде, встал из-за рояля.

Куда пойти? Он окинул взглядом дом, построенный Николь на деньги ее деда. Дику принадлежала здесь лишь его мастерская да земля под ней. Годовой доход в три тысячи долларов и то немногое, что приносили переиздания его книги, позволяли Дику оплачивать одежду и личные траты, содержание винного погреба и расходы на образование Ланье, сводившиеся пока что к выплате жалованья гувернантке. Ни одна семейная трата даже не мыслилась без долевого участия Дика. Жизнь он вел довольно аскетичную, ездил, если его не сопровождала Николь, третьим классом, вина пил самые дешевые, одежду старался не занашивать, а за мотовство строго наказывал себя – все это позволяло ему сохранять, пусть и с оговорками, финансовую независимость. Впрочем, начиная с определенного времени, это стало затруднительным – Дайверам снова и снова приходилось решать, на что потратить деньги Николь. Естественно, она, желавшая, чтобы муж навсегда остался с ней, чтобы ему всегда было покойно, потворствовала любому проявлению расхлябанности с его стороны, все чаще окатывая Дика если не потоками, то струйками денег и вещей. Типичным образчиком сил, которые разъединяли их, начиная со времени первых простых договоренностей, достигнутых в Цюрихе, было вызревание мысли о вилле над обрывом – мысли, возникшей когда-то лишь как общая их фантазия.

– Как было бы приятно, если… – таким было начало, обратившееся в: – Как будет приятно, когда…

Приятного было мало. Болезнь Николь и так-то мешала его работе, а тут еще доход ее увеличивался в последнее время с такой быстротой, что начинал эту работу принижать. К тому же ради ее излечения он годами изображал непреклонного домоседа, лишь изредка позволявшего себе пускаться во все тяжкие, и это притворство, эта не требующая якобы никаких усилий мешкотность становились все более утомительными, поскольку с неизбежностью обращали его в предмет досконального исследования. И сейчас, обнаружив, что он и играть то, что ему хочется, не может, Дик понял: жизнь его усовершенствовали до того, что дальше уже и некуда. Он долго еще сидел в гостиной, вслушиваясь в гудение электрических часов некоторое время.

В ноябре почерневшие волны перехлестывали через дамбу, заливая береговую дорогу, – та летняя жизнь, что еще теплилась здесь, прервалась окончательно, и безлюдные пляжи, иссеченные дождем и мистралем, нагоняли тоску. Отель Госса закрылся на предмет ремонта и расширения, на летнем казино Жуан-ле-Пена все разрастались, принимая угрожающий вид, строительные леса. Наезжая в Канны и Ниццу, Дик и Николь знакомились с новыми для них людьми – оркестрантами, рестораторами, энтузиастами садоводства, судостроителями (Дик купил старую корабельную шлюпку), членами Syndicat d’Initiative[98]. Они поближе узнали свою прислугу, часто обсуждали воспитание детей. В декабре Дик решил, что Николь поправилась окончательно, и, прожив месяц в совершенном спокойствии, – без поджатых губ, беспричинных улыбок, необъяснимых высказываний, – они отправились под Рождество в Швейцарские Альпы.

Прежде чем войти внутрь, Дик сбил шапкой снег со своего темно-синего лыжного костюма. Большой зал, пол которого покрывали оспины, оставленные за два десятка лет сапожными гвоздями, был расчищен для танцев, и около восьмидесяти юных американцев, живших в школах под Гштадом, скакали в нем под развеселые звуки «Не приводите Лулу» или взвивались в воздух при первых барабанных ударах чарльстона. То была колония людей молодых, незатейливых и расточительных – впрочем, Sturmtruppen[99] настоящих богачей отдавал предпочтение Санкт-Морицу. Бэйби Уоррен считала, что, присоединившись здесь к Дайверам, она проявила незаурядную самоотверженность.

Окинув взглядом мягко покачивавшуюся толпу со вкусом одетых людей, Дик быстро отыскал сестер – они, столь импозантные в их лыжных костюмах, лазурном у Николь и кирпично-красном у Бэйби, бросались в глаза, точно афиши. Молодой англичанин что-то говорил им, но сестры, упоенно и сонно вглядывавшиеся в танцующую молодежь, не обращали на него никакого внимания.

Румяное от недавней прогулки по снегу лицо Николь просияло, едва она увидела Дика.

– А он где же?

– Опоздал на поезд – придется встречать его еще раз. – Дик сел, перебросил одну обутую в тяжелый ботинок ногу через другую. – Выглядите вы обе ослепительно. Я время от времени забываю, что мы – одна компания, и поражаюсь, увидев вас.

Бэйби – высокую и красивую – занимали главным образом мысли о ее близившемся тридцатилетии. Одно из проявлений их состояло в том, что она притащила с собой из Лондона сразу двух англичан, молодого и старого, – первый только-только вышел из Кембриджа, второй был ветераном викторианского распутства. Бэйби уже обзавелась кое-какими стародевичьими чертами – она чуралась прикосновений, от неожиданных испуганно вздрагивала, а затяжные, вроде поцелуев и объятий, пронизав тело Бэйби, попадали прямиком на передний край обороны, организованной ее сознанием. Корпус Бэйби, то есть собственно тело, всегда оставался почти неподвижным, зато она часто постукивала по полу ступней и потряхивала головой на манер почти старомодный. Ей нравилось предвкушение смерти, прообразом коей были несчастья, которые обрушивались на ее знакомых – а кроме того, она упорно цеплялась за мысль об ожидавшей Николь трагической участи.

Молодой англичанин Бэйби провожал женщин до облюбованного ими склона, а после спускался следом за ними, вспарывая снег полозьями бобслейных саней. Дик, подвернувший лодыжку при исполнении слишком амбициозного телемарка, с благодарностью довольствовался отведенным детям «младенческим» склоном, а то и просто пил в отеле квас в компании русского врача.