– И тот, и другой были англичанами. Не думаю, что в мире найдутся люди, которых можно поставить рядом с первоклассным англичанином. Вы так не считаете? Если они существуют, я их не встречала. Тот мужчина был… впрочем, это долгая история. Я таких терпеть не могу, а вы?

– Я тоже! – согласился Коллис.

– Да как вам сказать… хорошие я слушаю с удовольствием.

– Это еще одно из ваших достоинств, Дик. Вы умеете поддерживать общий разговор, не давать ему заглохнуть, вставляя одну короткую фразу, а то и слово. Чудесный дар, по-моему.

– Всего лишь ловкий фокус, – мягко ответил Дик. Это было третье из тех мнений Бэйби, с которыми он никак уж не мог согласиться.

– И, конечно, мне нравится, когда соблюдают формальности – я люблю, чтобы все шло как положено, все и всегда. Я знаю, вам такая любовь, наверное, не по вкусу, но согласитесь – она свидетельствует об основательности моей натуры.

На это Дик и возразить не потрудился.

– Разумеется, я знаю, что обо мне говорят: Бэйби Уоррен рыщет по Европе, охотясь за новинками, и упускает лучшее, что есть в жизни, но, по-моему, все обстоит иначе, и я – одна из немногих, кто стремится найти действительно самое лучшее. Я знакома с большинством известных людей нашего времени. – Металлическое бренчание струн – гитарист заиграл что-то новое – попыталось заглушить ее голос, но Бэйби не уступила. – А больших ошибок я сделала лишь очень немного…

– …зато очень больших, Бэйби.

Она уловила в его глазах отсвет лукавства и заговорила о другом. Казалось, найти общую для них почву было невозможно. Впрочем, чем-то она понравилась Дику, и, провожая ее, надумавшую вернуться в «Эксцельсиор», он осыпал Бэйби комплиментами, от которых у нее заблестели глаза.

На следующий день Розмари настояла на том, чтобы угостить Дика ленчем. Они зашли в маленькую trattoria, где заправлял итальянец, проведший немалое время в Америке, угостились яичницей с ветчиной, вафлями. Потом отправились в отель. Сделанное Диком открытие – он не любит ее, а она его – скорее усилило, чем ослабило страсть, которую он питал к Розмари. Теперь он знал, что занять в ее жизни еще большее место не сможет, и оттого она стала чужой для него женщиной. Дик полагал, что многие мужчины, говоря о своей любви, именно это и подразумевают, а вовсе не отчаянный нырок души в неведомые глубины, где все краски сливаются в одну, неопределимую, – такой была когда-то его любовь к Николь. Некоторые мысли о ней – о том, что она может умереть, потонуть в мраке рассудка, полюбить другого, – доставляли ему физическую боль.

В гостиной Розмари сидел Никотера, эти двое поболтали немного о своих профессиональных делах. А после того, как Розмари намекнула ему, что пора уходить, он рассыпался в юмористических протестах, но все же удалился, нахально подмигнув на прощание Дику. Заверещал, как всегда, телефон, разговор отнял у Розмари десять минут, в которые нетерпение Дика все возрастало.

– Пойдем ко мне, – предложил он. Розмари согласилась.

Он сидел на большом диване, она лежала у него на коленях, пальцы его перебирали прелестные пряди ее волос.

– Ты позволишь мне снова полюбопытствовать? – спросил он.

– О чем ты хочешь узнать?

– О мужчинах. Я любознателен, чтобы не сказать – одержим нездоровым интересом.

– Ты хочешь услышать о времени, прошедшем после нашего расставания?

– Или до него.

– О нет!

Это ее возмутило.

– До тебя никого не было. Ты первый, кто стал мне небезразличным. Да так и остался единственным. – Она задумалась. – По-моему, прошло около года.

– Кем он был?

– Ну, кем – мужчиной.

Такая уклончивость была Дику на руку.

– Готов поспорить, я сам могу рассказать тебе, как все было: первый роман оказался неудачным, и после него долгое время ничего не происходило. Второй сложился получше, но ты с самого начала мужчину этого не любила. Третий был неплох…

Он продолжал, растравляя себя:

– Потом состоялся роман совсем уж настоящий, однако и он развалился под собственной тяжестью. К тому времени ты стала бояться, что тебе нечего будет дать тому, кого ты наконец полюбишь. – Дик чувствовал, как в нем поднимает голову самый настоящий викторианец. – Затем последовало с полдюжины эпизодических интрижек, так оно до нынешнего времени и шло. Похоже?

Розмари усмехнулась, позабавленная, хоть в глазах ее и стояли слезы, и к большому облегчению Дика сказала:

– Это настолько далеко от правды, что дальше и некуда. Но рано или поздно я встречу кого-то и полюблю, и буду любить, и никогда от себя не отпущу.

Теперь зазвонил его телефон, – Дик узнал голос Никотера, просивший позвать Розмари. Он накрыл трубку ладонью.

– Ты хочешь говорить с ним?

Она подошла к аппарату, затараторила что-то на быстром итальянском, которого Дик не понимал.

– Эти телефоны берут много времени, – сказал он. – Уже четыре с лишком, а у меня на пять назначена встреча. Тебе лучше пойти поиграть с синьором Никотера.

– Не глупи.

– В таком случае, пока я здесь, ты могла бы, сдается мне, отправить его в отставку.

– Это не просто. – И Розмари вдруг заплакала. – Дик, я люблю тебя, как никого не любила. Но что ты можешь мне дать?

– А что дал кому бы то ни было Никотера?

– Тут другое.

…Потому что молодость тянется к молодости.

– Жалкий макаронник! – выпалил Дик. Он был вне себя от ревности и не хотел еще раз испытать боль.

– Он всего лишь мальчишка, – сказала, шмыгнув носом, Розмари. – Ты же знаешь, я прежде всего твоя.

В ответ Дик обнял ее, однако она устало откинулась в его руках, так он и держал ее несколько мгновений, словно в конце балетного адажио, – глаза закрыты, волосы спадают назад, словно у утопленницы.

– Отпусти меня, Дик. Я запуталась, как никогда в жизни.

Он оказался рыжим грубияном, и когда неоправданная ревность начала заносить, точно снег, привычную для Розмари участливость Дика, его способность все понять, она инстинктивно отшатнулась от него.

– Я хочу знать правду, – сказал он.

– Ну хорошо – да. Я была с Никотерой, и не раз, он хочет жениться на мне, но я не хочу. И что? Чего ты от меня ждал? Ты мне руки не предлагал. По-твоему, я должна вечно строить глазки дурачкам наподобие Коллиса Клэя?

– Ты была с ним прошлой ночью?

– Это тебя не касается, – навзрыд выпалила она. – Нет, прости, Дик, касается. Ты и мама – единственные, кто мне не безразличен.

– А Никотера?

– Откуда мне знать?

Теперь изворотливость Розмари наделяла скрытым смыслом и самые пустые ее слова.

– Чувствуешь ты к нему то же, что чувствовала ко мне в Париже?

– С тобой я ощущаю покой и счастье. В Париже было иначе. Да и невозможно помнить, что ты чувствовала когда-то. Вот ты умеешь это?

Он встал и начал подбирать одежду для вечера, – если ему придется носить в сердце всю людскую горечь и ненависть, то любить ее он больше не станет.

– Плевала я на Никотеру! – заявила вдруг Розмари. – Но завтра наша группа уезжает в Ливорно. Ох, ну почему все так?

Новый поток слез.

– Как обидно! Зачем ты приехал сюда? Мы могли бы просто помнить друг друга! А теперь я чувствую себя так, точно поссорилась с мамой.

Дик начал одеваться, и она встала, подошла к двери.

– Не пойду я сегодня на день рождения. – То была ее последняя попытка. – Останусь с тобой. Да мне и не хочется никуда идти.

В душе его начала подниматься волна нежности, однако Дик ее отогнал.

– Я буду у себя в номере, – сказала Розмари. – До свидания, Дик.

– До свидания.

– Как обидно, обидно. Ах, как обидно. И почему все так?

– Сам давно пытаюсь понять.

– Но зачем было так со мной поступать?

– Похоже, я обратился в Черную Смерть, – неторопливо сообщил он. – И разучился приносить людям счастье.

В этот вечерний час людей в баре «Квиринала» было всего лишь пятеро – первоклассная итальянская девица, сидевшая на табурете у стойки, настырно втолковывая что-то скучающему бармену, который отвечал ей только: «Si… Si… Si»[120], светлокожий, высокомерного вида египтянин, одинокий, но в сторону итальянки старавшийся не смотреть, и двое американцев.