– Разве не правда, что ты несчастен со мной? – начала она. – Без меня ты сможешь вернуться к работе, и она пойдет лучше, потому что тебе не придется больше тревожиться обо мне.

Томми нетерпеливо поерзал.

– Это все пустое. Мы с Николь любим друг друга, остальное не важно.

– Ну что же, – отозвался доктор. – Раз мы обо всем договорились, не вернуться ли нам в парикмахерскую?

Однако Томми жаждал ссоры:

– Есть несколько моментов…

– Мы с Николь все обговорим, – бесстрастно сказал Дик. – Не волнуйтесь, – в принципе я со всем согласен, а Николь и я хорошо понимаем друг друга. Без трехсторонних переговоров избежать недоразумений будет легче.

Волей-неволей признав правоту Дика, Томми все же не смог не поддаться свойственному его народу желанию хоть в чем-нибудь да одержать верх.

– Давайте поставим точки над «i», – сказал он. – С этой минуты и до времени, когда будут обговорены все подробности, за интересы Николь отвечаю я. И если вы как-то злоупотребите тем, что еще живете с ней под одной крышей, я взыщу с вас немилосердно.

– Я не любитель вторгаться в сухие чресла, – ответил Дик.

Он кивнул на прощание и пошел к отелю, и Николь проводила его непорочнейшим из ее взглядов.

– Ну что же, – признал Томми, – он был достаточно честен. Милая, ты будешь этой ночью со мной?

– Думаю, да.

Вот так все и закончилось – без драм. Николь поняла, что Дик переиграл ее, предугадав все случившееся еще при эпизоде с камфорной мазью. Но ее все равно охватило возбуждение и счастье, а странное, пустое желание открыться во всем Дику стремительно покидало ее. И тем не менее взгляд Николь провожал Дика, пока он не обратился в точку, смешавшуюся с другими, сновавшими в летней толпе.

Последний, перед тем как покинуть Ривьеру, день доктор Дайвер провел с детьми. Он больше не был человеком молодым, полным светлых мыслей и мечтаний на собственный счет, ему всего лишь хотелось получше запомнить своих детей. Им сказали, что зиму они проведут в Лондоне, с их тетушкой, а после поедут к нему в Америку. И Fräulein[168] останется с ними, без согласия отца ее не уволят.

Дик был доволен тем, что уделял дочери столь большое внимание, – относительно сына он особой уверенности не питал, ибо никогда не знал, так ли уж много способен дать этим вечно льнувшим к нему, пытавшимся забраться на его плечи, жаждавшим притиснуться к его груди малышам. Однако, когда он прощался с ними, ему захотелось снять с их прекрасных шей головы и провести часы, прижимая их к себе.

Он обнялся со стариком садовником, шесть лет назад разбившим сад на вилле «Диана»; поцеловал на прощание ходившую за детьми прованскую женщину. Она провела с ними почти десять лет и теперь упала на колени и плакала, пока Дик не поднял ее рывком на ноги и не вручил ей триста франков. Николь допоздна пролежала в постели, как они и условились, Дик оставил ей записку и еще одну – Бэйби Уоррен, только что вернувшейся с Сардинии и остановившейся в доме Дайверов. И напоследок основательно приложился к подаренной кем-то бутылке бренди, имевшей три фута в высоту и вмещавшей десять кварт.

А после решил оставить чемоданы на вокзале Канн и попрощаться с пляжем Госса.

Когда Николь и ее сестра пришли в то утро на пляж, взрослых людей там еще не было, лишь авангард детей. Белое солнце маялось в белом небе, обещавшем безветренный день. В баре официанты пополняли запасы льда; американский фотограф расставлял свою технику в ненадежной тени, бросая быстрые взгляды на лестницу всякий раз, как с нее доносились шаги. Его будущая добыча еще отсыпалась в затемненных номерах отеля после пьяной зари.

Выйдя из палатки для переодевания, Николь увидела Дика, – он сидел на возвышавшейся над пляжем скале, купаться явно не собираясь. Николь отступила в тень палатки. Через минуту к ней присоединилась Бэйби, сказавшая:

– Дик все еще здесь.

– Я видела.

– А я надеялась, что ему хватит такта уехать.

– Это его пляж – в каком-то смысле, Дик его и открыл, старик Госс всегда говорит, что обязан всем Дику.

Бэйби, смерив сестру спокойным взглядом, сказала:

– Зря мы прервали тогда его велосипедную прогулку. Человек, севший не в свои сани, теряет голову, какими бы очаровательными выдумками он это ни приукрашивал.

– Дик шесть лет был мне хорошим мужем, – ответила Николь. – За все это время он ни разу не причинил мне боли и делал все, чтобы оградить меня от любых неприятностей.

Бэйби, немного выпятив нижнюю челюсть, сказала:

– Собственно, этому его и учили.

Сестры сидели в молчании; Николь устало размышляла о том о сем; Бэйби прикидывала, не выйти ли ей наконец замуж за последнего соискателя ее руки и состояния, самого настоящего Габсбурга. Не то чтобы она думала об этом. Ее романы давно уже стали настолько походить один на другой, что, по мере того как Бэйби увядала, они обретали ценность лишь как темы для разговора. Чувства ее существовали, строго говоря, лишь в словах, коими она их описывала.

– Он ушел? – спросила наконец Николь. – По-моему, его поезд отходит в полдень.

Бэйби выглянула из их укрытия.

– Нет, – сказала она. – Перебрался на террасу, разговаривает с какими-то женщинами. Ну ничего, народу собралось уже столько, что он навряд ли увидит нас.

Тем не менее Дик видел, как они вышли из палатки, и наблюдал за ними, пока обе не скрылись из глаз. Теперь он сидел на террасе с Мэри Мингетти, попивая анисовую водку.

– В ночь нашего спасения вы были совершенно таким, как прежде, – говорила Мэри. – Только под самый конец ужасно обошлись с Каролиной. Почему вы не всегда так милы? Вы же умеете.

Положение, в котором Мэри Норт объясняет ему, как себя вести, представлялось Дику фантастическим.

– Ваши друзья по-прежнему любят вас, Дик. Но стоит вам выпить, как вы начинаете жутко грубить людям. Этим летом я только и делала, что оправдывала вас в разговорах.

– Классическая фраза доктора Элиота.

– Нет, правда. Никого же не интересует, пьяны вы или трезвы… – она помялась, – даже Эйб, напиваясь до упаду, никогда не оскорблял людей так, как вы.

– Вы все такие скучные, – обронил Дик.

– Да ведь других-то нет! – воскликнула Мэри. – Если вам не нравятся приятные люди, водитесь с неприятными, сами увидите, что из этого выйдет! Каждому хочется жить спокойно и весело, и если вы делаете людей несчастными, они перестают питать вашу душу.

– А мою кто-то питал? – спросил он.

Мэри-то как раз и жила сейчас спокойно и весело, хоть и не сознавала этого, а к Дику она подсела лишь из боязни обидеть его. Еще раз отказавшись от выпивки, она сказала:

– Вы просто-напросто потакаете своим слабостям, вот ваша беда. И, думаю, вам легко представить, как отношусь к этому я, хлебнувшая горя с Эйбом, – я же видела, как замечательный человек обращается в алкоголика…

По ступенькам вприпрыжку, с наигранной беспечностью, спускалась леди Каролина Сибли-Бирс.

Дику было хорошо – он шел впереди этого дня и уже чувствовал себя как человек, прекрасно отобедавший, – однако интерес к Мэри выказывал лишь осмотрительный, сдержанный. Глаза его, чистые, как у ребенка, просили ее сочувствия, Дик сознавал: им овладевает привычная потребность убедить ее в том, что он – последний из уцелевших на этом свете мужчин, а она – последняя женщина..

…Тогда ему не придется поглядывать на тех, других, мужчину и женщину, темного и светлую, два металлических изваяния на фоне небес…

– Я ведь когда-то нравился вам, верно? – спросил он.

– Нравился – да я любила вас. Вас все любили. Вы могли получить любую женщину – стоило лишь попросить…

– Между мною и вами всегда была протянута некая нить.

Она с готовностью клюнула на эту приманку:

– Ведь правда, Дик?

– Всегда – я знал ваши беды, знал, как храбро вы с ними справляетесь.