Голос Дика перекрыл ее яростные вопли:

– Угомоните ее, Мэри! Иначе вы обе через десять минут окажетесь в ножных кандалах!

По дороге в отель старик Госс не промолвил ни слова, и лишь когда они проезжали в Жуан-ле-Пене мимо казино, в котором еще рыдал и кашлял джаз, вздохнул и сказал:

– Никогда не видел женщин, как такие женщины. Я знал много великих куртизанок мира и часто относился к ним с большим уважением, но женщин, похожих на этих женщин, еще не встречал.

Дик и Николь привычно ходили в парикмахерскую вдвоем и стриглись там, и мыли шампунем головы в смежных залах. Из зала Дика до Николь доносились щелчки ножниц, подсчеты сдачи, «вуаля» и «пардоны». На следующий после его возвращения день они туда и отправились, чтобы подстричься и вымыть головы под душистым ветерком вентиляторов.

Когда они подходили у фасаду «Карлтона», окна которого смотрели в лето с упрямой слепотой, достойной подвальной двери, их обогнала машина с Томми Барбаном за рулем. Николь мельком углядела его лицо, замкнутое и задумчивое, впрочем, увидев ее, он насторожился и округлил глаза, и это ее встревожило. Ей сразу захотелось оказаться рядом с ним, а час, который она проведет в парикмахерской, представился Николь пустым промежутком времени, из которых и состояла вся ее жизнь, очередной маленькой тюрьмой. Coiffeuse[157] с ее белым халатом, влажноватой губной помадой и ароматом одеколона показалась Николь еще одной из ее многочисленных сиделок.

В соседнем зале дремал под фартуком и слоем мыльной пены Дик. Зеркало Николь отражало проход между мужским и женским залами, отразило оно, испугав ее, и Томми, появившегося в нем и резко свернувшего в мужской. Радость нахлынула на Николь – она поняла: Томми пришел, чтобы раскрыть все карты.

Разговор двух мужчин долетал до нее урывками.

– Здравствуйте, нам нужно поговорить.

– …серьезное?

– …серьезное.

– …ничего не имею против.

Минуту спустя Дик вошел в кабинку Николь, лицо мужа, которое он наспех ополоснул и теперь вытирал полотенцем, показалось ей недовольным.

– Явился твой друг, в растрепанных чувствах. Хочет поговорить с нами – я не возражаю. Пошли!

– Но меня еще не достригли.

– Не важно – идем с нами!

Раздосадованная, Николь попросила вытаращившую глаза coiffeuse снять с нее простынку и, ощущая себя невзрачной растрепой, вышла с Диком из отеля. На улице Томми склонился над ее рукой.

– Пойдемте в «Café des Alliées», – сказал Дик.

– Куда угодно, лишь бы нам не мешали, – согласился Томми.

Усевшись под кронами деревьев – лучшего места летом не найти, – Дик спросил:

– Будешь что-нибудь, Николь?

– Citron pressé[158].

– А мне demi[159], – сказал Томми.

– «Черно-белый» и сифон, – попросил Дик.

– Il n’y a plus de Blackenwite. Nous n’avons que le Johnny Walkair[160].

– Ca va[161].

– Ваша жена вас больше не любит, – без предисловий начал Томми. – Она любит меня.

Двое мужчин взирали один на другого со странным бессилием. В таком положении сказать друг другу мужчинам почти и нечего, поскольку отношения их всего лишь косвенны и определяются тем, в какой мере тот или другой обладал или намерен обладать женщиной, о которой у них идет речь, и потому эмоции их проходят через ее раздвоенное «я», как через неисправную телефонную линию.

– Минуту, – сказал Дик. – Donnez moi du gin et du siphon[162].

– Bien, Monsieur[163].

– Отлично. Продолжайте, Томми.

– Мне совершенно ясно, что ваш брак с Николь себя исчерпал. Она покончила с вами. Я ждал этого пять лет.

– А что скажет Николь?

Оба повернулись к ней.

– Я сильно привязалась к Томми, Дик.

Он кивнул.

– Я больше не интересна тебе, – продолжала она. – Стала всего лишь привычкой. После Розмари все изменилось.

Томми, которого такой поворот не устраивал, резко сказал:

– Вы не понимаете Николь. Относитесь к ней, как к пациентке, и лишь потому, что когда-то она была больна.

И тут в разговор их вторгся назойливый американец, вида отчасти зловещего, торговавший вразнос только что прибывшими из Нью-Йорка номерами «Геральд» и «Нью-Йорк Таймс».

– В них чего только нет, ребята, – объявил он. – Давно здесь?

– Cessez cela! Allez Ouste![164] – рявкнул Томми и опять повернулся к Дику. – Так вот, никакая женщина не станет терпеть…

– Ребята, – снова встрял американец. – По-вашему, я тут напрасно время теряю, да только не все так думают.

Он вытянул из бумажника посеревшую газетную вырезку. Дик мгновенно узнал ее, – карикатуру, на которой миллионы американцев с мешками золота спускаются по трапам лайнеров.

– Думаете, мне из этих деньжат ни фига не достанется? Еще как достанется. Я только что из Ниццы прикатил, на «Тур де Франс».

Томми вновь попытался отогнать его яростным «allez-vous-en»[165], а Дик признал в этом настырнике того, кто когда-то, пять лет назад, остановил его на улице Святых Ангелов.

– А когда «Тур де Франс» доберется сюда? – спросил Дик.

– Да с минуты на минуту, приятель.

Он наконец ушел, весело помахав на прощанье рукой, и Томми снова обратился к Дику:

– Elle doit avoir plus avec moi qu’avec vous[166].

– Говорили бы вы по-английски! Что означает ваше «doit avoir»?

– «Doit avoir»? Что со мной она будет счастливее.

– Ну да, прелесть новизны. Но когда-то и мы с Николь были счастливы вместе, Томми.

– L’amour de famille[167], – презрительно обронил Томми.

– Если вы с Николь поженитесь, вас тоже ожидает «l’amour de famille», нет?

Некий все возраставший шум заставил Дика замолчать, – вот он достиг конца извилистой улицы, от которой начинался променад, и вдоль бордюра выстроилась компания, быстро обратившаяся в толпу оторвавшихся от сиесты людей.

Пронеслась стайка мальчишек на велосипедах, за ними набитые спортсменами с вымпелами и лентами машины, гудевшие, предвещая появление гонщиков, из дверей ресторанов высыпали на неожиданный шум повара в дезабилье, и из-за поворота вылетели первые велосипедисты. Впереди шел встреченный сотрясшим воздух «ура» одиночка в красной фуфайке, трудолюбиво и уверенно крутивший педали, уходя от валившего на запад солнца. За ним – вплотную друг к другу – троица гонщиков в пестрых поблеклых майках, ноги каждого покрывала желтая короста слепленной потом пыли, лица ничего не выражали, в глазах светилась тяжкая, бесконечная усталость.

Томми, глядя Дику в лицо, сказал:

– Я считаю, что Николь нужен развод, надеюсь, у вас возражений не будет?

За первыми гонщиками последовала растянувшаяся на две с лишним сотни ярдов ватага из еще полусотни велосипедистов, некоторые из них улыбались и даже смущались, некоторые явным образом выложились до конца, но в большинстве своем они были усталыми и безразличными ко всему на свете. Следом прокатила свита мальчишек, несколько безнадежно отставших гонщиков, грузовичок с потерпевшими аварию или смирившимися с поражением велосипедистами. Дайверы и Томми вернулись за свой столик. Николь хотелось, чтобы Дик заговорил первым, однако он, наполовину выбритый – под стать наполовину подстриженной ей – довольствовался молчанием.