– Вы так умело обращаетесь с детьми, поучите их летом плавать.

Николь, и без того уж рассерженная поднятым детьми шумом, рефлекторно, почти грубо сбросила с себя руку Кете. Рука неловко повисла в воздухе, и Кете тоже отреагировала машинально, и, увы, реакция ее была словесной:

– Думаете, я с вами обниматься собралась? Я всего лишь хотела сказать о Дике, – он позвонил мне и, к сожалению…

– С Диком что-то случилось?

Тут Кете поняла, что ляпнула лишнее, совершила бестактность, что следует как-то успокоить Николь, но та повторила вопрос:

– …что означает ваше «к сожалению»?

– К Дику оно не относится. Мне нужно поговорить с Францем.

– О Дике?

Лицо Николь побелело от ужаса, и в ответ на это глаза детей, слышавших перепалку взрослых, испуганно округлились. И Кете сдалась:

– Ваш отец болен, он в Лозанне, Дик хочет поговорить об этом с Францем.

– Что значит «болен», насколько сильно? – не отставала Николь, но тут появился излучавший профессиональное благодушие Франц, и Кете с радостью предоставила дальнейшее ему – впрочем, сделанного было уже не воротить.

– Я еду в Лозанну, – объявила Николь.

– Минутку, – сказал Франц. – По-моему, это неразумно. Давайте я сначала поговорю с Диком.

– Но тогда я пропущу поезд, он вот-вот уйдет вниз, – возразила Николь. – И пропущу цюрихский трехчасовой! Если мой отец умирает, я должна…

Она не закончила, ей стало страшно.

– Я должна ехать! Надо бежать, а то не успею, – последнее она произнесла уже на бегу – вереница венчавших гору приземистых вагончиков дрогнула, дым, вырвавшийся из паровозной трубы, окутал ее. Николь, обернувшись, прокричала: – Будете звонить Дику, скажите, что я выехала, Франц!..

…Дик сидел в своем номере, читая «Нью-Йорк Геральд», как вдруг туда ласточкой впорхнула монахиня – и одновременно зазвонил телефон.

– Умер? – с надеждой спросил Дик.

– Monsieur, il est parti – он исчез, месье.

– Comment?[133]

– Il est parti – и слуга его тоже, и чемоданы.

Невероятно. Человек, находившийся в таком состоянии, выбрался из постели и ушел.

Дик поднял телефонную трубку – звонил Франц.

– Не стоило вам говорить Николь, – пожурил его Дик.

– Это Кете ей сказала, такое неблагоразумие.

– Пожалуй, это я виноват. Женщине можно рассказывать только о том, что уже сделано. Ну хорошо, Николь я встречу… знаете, Франц, тут случилось нечто совсем уж из ряда вон – старик поднялся с кровати и сбежал…

– Как-как? Что вы сказали?

– Я сказал «сбежал», старик Уоррен, он сбежал!

– А что тут такого?

– Считалось, что он умирает от общего упадка сил… а он встал и удрал, поехал в Чикаго, я полагаю. …Не знаю, тут со мной сиделка. …Не знаю, Франц, – я только что об этом услышал. …Перезвоните попозже.

Бо2льшую часть следующих двух часов Дик провел, пытаясь проследить перемещения Уоррена. Больной воспользовался паузой, возникшей, когда дневную сиделку сменяла ночная, спустился в бар, проглотил четыре стопки виски; потом расплатился с отелем банкнотой в тысячу долларов, велел отправить ему сдачу по почте и отбыл, – предположительно, в Америку. Дик и Данже помчались на вокзал, чтобы перехватить его, но преуспели только в одном: Дик опоздал к поезду Николь. Он встретился с ней уже в вестибюле отеля, вид у нее был усталый, она поджимала губы, и это встревожило Дика.

– Как отец? – сразу спросила она.

– Гораздо лучше. Похоже, у него еще оставался изрядный запас сил. – Дик замялся, ему не хотелось оглушать ее правдой. – Собственно говоря, он вылез из постели и уехал.

Нужно было выпить – поиски Уоррена пришлись на время обеда, – он провел недоумевающую Николь в гриль-бар, там они уселись в уютные кожаные кресла, и Дик заказал виски с содовой и стакан пива:

– Врач, который им занимался, ошибся в прогнозе или еще что – подожди минутку, у меня не было времени обдумать все по-человечески.

– Он уехал?

– В Париж, вечерним поездом.

Они посидели в молчании. От Николь веяло тягостной трагической апатией.

– Это инстинкт, – наконец сказал Дик. – Он действительно умирал, но старался вернуться к прежнему ритму жизни – он ведь не первый, кто уходит со своего смертного одра, – знаешь, как старые часы: встряхнешь их, и они снова пойдут, просто по привычке. Вот и твой отец…

– Ой, хватит, – попросила она.

– Главным его топливом был страх, – продолжал Дик. – Он испугался – и сбежал. Глядишь, так и до девяноста проживет.

– Прошу, не рассказывай мне ничего, – сказала Николь. – Не надо… я больше не выдержу.

– Хорошо. Молодой прохвост, ради которого я сюда приехал, безнадежен. Мы можем вернуться домой хоть завтра.

– Не понимаю, почему ты должен… ввязываться в такие истории, – выпалила она.

– Нет? Я и сам не всегда понимаю.

Она накрыла его ладонь своей.

– Прости мне эти слова, Дик.

Кто-то принес в бар патефон, и теперь посетители его сидели, слушая «Свадьбу накрашенной куклы».

Неделю спустя, утром, Дик, зайдя в регистратуру, чтобы забрать свою почту, услышал доносившийся снаружи шум: уезжал один из пациентов клиники, Вон Кон Моррис. Его родители, австралийцы, ретиво запихивали чемоданы сына в большой лимузин, рядом с которым стоял, безуспешно пытаясь утихомирить гневно махавшего руками Морриса-старшего, доктор Ладислау. Подходя к ним, доктор Дайвер увидел и молодого Морриса, с холодным цинизмом наблюдавшего за приготовлениями к отъезду.

– Почему такая спешка, мистер Моррис?

Мистер Моррис, увидев Дика, вытаращил глаза, – покрытое красными прожилками лицо австралийца и крупные клетки его костюма, казалось, погасли и тут же вспыхнули, точно электрическая лампочка. На Дика он пошел так, словно собирался побить его.

– Самое время уезжать – и нам, и тем, кто прибыл сюда вместе с нами, – начал он, однако умолк, чтобы перевести дух. – Самое время, доктор Дайвер. Самое что ни на есть!

– Может быть, зайдете в мой кабинет? – предложил Дик.

– Ну уж нет! Поговорить с вами я готов, но что касается вас и вашего заведения, я умываю руки.

И он погрозил Дику пальцем.

– Как раз это я вашему доктору и втолковывал. Мы только зря потратили время и деньги.

Доктор Ладислау с присущей ему вялой неопределенной славянской уклончивостью пошевелился, изображая несогласие. Ладислау Дику не нравился. Он увел распалившегося австралийца на дорожку, ведшую к кабинету, еще раз пригласил зайти, но тот лишь потряс головой.

– Вы-то мне и были нужны, доктор Дайвер, вы и никто другой. Я обратился к доктору Ладислау лишь потому, что вас, доктор Дайвер, никак не могли найти, доктор Грегоровиус появится только под вечер, а ждать я не мог. Нет, сэр! Услышав от сына всю правду, я не мог ждать ни минуты.

Он угрожающе подступил к Дику, который стоял, опустив руки, готовый сбить его, если потребуется, с ног.

– Мой сын лег к вам из-за алкоголизма, а сегодня сказал мне, что слышал, как от вас пахнет вином. Да, сэр! – Моррис коротко потянул носом воздух, но, по-видимому, ничего не унюхал. – И не один раз, а два, говорит Вон Кон, он учуял в вашем дыхании запах спиртного. Мы с женой за всю жизнь ни капли не выпили. Мы отдали вам Вон Кона на излечение, а от вас всего за месяц дважды пахло вином! Какое ж тут может быть лечение?

Дик не знал, как себя повести, – мистер Моррис вполне мог устроить скандал прямо посреди клиники.

– В конце концов, мистер Моррис, нельзя требовать от людей отказа от того, что представляется им продуктом питания, лишь потому, что ваш сын…

– Но вы же доктор, милейший! – взревел Моррис. – Это рабочие могут дуть пиво – пусть себе, им же хуже будет, – но вы-то должны излечивать…

– Вы слишком много себе позволяете. Ваш сын попал к нам из-за клептомании.

– А откуда она взялась? – Моррис почти перешел на визг. – Оттуда, что он пил по-черному. Знаете такой цвет? Черный! Да у меня родного дядю из-за этого самого на виселице удавили, вы поняли? Мой сын лег в санаторию, а там от доктора спиртным разит!